Это тот тип крови, который ты никогда не сможешь ни смыть, ни сшить плоть вместе.

Мой подбородок дрожит, но я глубоко вдыхаю и медленно направляюсь в свою комнату.

— Что бы ты хотела на ужин? — спрашивает меня Мари по дороге наверх.

— Ничего. — мой голос мертв, когда я прохожу мимо нее. — Абсолютно ничего.

Как только я оказываюсь в своей комнате, я запираюсь и сворачиваюсь калачиком в постели, закутываясь в одеяло, пока мое собственное дыхание почти не душит меня.

Здесь темно, почти безмятежно.

Туман не сможет проникнуть. Этого не может произойти. Если это произойдет после слов мамы, я не знаю, что делать.

Кира здесь нет, и он не сможет остановить меня.

Может, мне стоит съездить за ним? Я могу забрать его из дома Генри или, по крайней мере, увидеть его щенячьи глаза и обнять, чтобы зарядиться энергией.

Без тепла, которое он излучает, я остаюсь в холодном, пустынном пространстве, созданном мной.

Завитки тумана просачиваются под одеяло и обнимают меня. Я крепче сжимаю броню, нуждаясь в камуфляже, который она обеспечивает.

Нет, нет, нет..

Это не должно проходить под прикрытием. Это должно держаться подальше, черт возьми.

Мой шрам на запястье покалывает, и нос тоже. Возникает непреодолимое желание заплакать, но я не могу. Слезы не прольются, даже если я их выпущу. В отличие от распространенного мнения, нет никакого облегчения в слезах.

По крайней мере, не для меня.

Всякий раз, когда я плачу, туман быстрее заползает мне под кожу, и следующее, что я помню, это то, что он вторгается в мой мозг и занимает мысли. Это превращается из потребности в импульс, и без такого сильного присутствия, как Кир, который может остановить меня, я просто поддаюсь этому и отпускаю.

Полностью.

Я бы сидела в ванне и сделала бы шаг, который никогда не смогу сделать назад.

Я смаргиваю слезы и пытаюсь думать о светлых мыслях.

Так говорил мой психиатр. Светлые мысли.

Словно я могу наколдовать их, создать и как-то уберечь от плохих дней. Дней, когда все исчезает и все болит — дыхание, которое я беру, прикосновение одеяла к моей коже, покалывание вен под шрамом, требующее освобождения, слезы, желающие выйти и поиграть с туманом.

Все это.

Каждая чертова вещь.

— Помогите... — бормочу я тихим, затравленным голосом. — Кто-нибудь, помогите мне.

Никто меня не услышит. Я знаю, что они не услышат, потому что, хотя терапия говорит, что хорошо признать, что я нуждаюсь в помощи, она также говорит, что мне нужно просить об этом у людей.

И я никогда этого не сделаю.

Людям просто все равно. А если и не все равно, то они просто посмотрели бы на меня с такой жалостью, что захотелось бы уползти туда, где меня никто не сможет найти.