Когда-то мне это нравилось — можно было читать учебники, пока трудоголик Шаталов разгребает на ноутбуке вечернюю почту. Сейчас бесит.

Чтобы превратить спальню из царства мрака в нормальную комнату, приходится включить все, что есть: боковые бра, торшер в углу и настольную лампу.

С таким освещением здесь уже почти не страшно. Но мне все же трудно подойти к креслу и жутко от того, что вижу на столе.

«Авария была давно. Он выжил. Восстановился!» — успокаиваю себя, делая первый шаг.

«Нет ничего хуже, чем то, что я уже знаю», — повторяю дважды.

Однако у письменного стола вся эта уверенность разлетается, как пыль под пальцами.

***За время практики в мединституте я видела много людей после аварий. Одних — в операционных, других — в морге.

В открытых ранах, гематомах и кровавом месиве не было ничего красивого. Чужое страдание, вера, а порой отчаяние. За годы учебы я научилась пропускать этот кошмар мимо себя. Врач не бог, глупо надеяться спасти всех. Но фотографии на краю стола пробивают насквозь такой волной боли, что не могу дышать.

На них не просто человек после аварии — на них кто-то очень похожий на Шаталова. Такого же телосложения.

В одной из его любимых белых рубашек... на снимке она почти вся красная. С его губами, носом и длинными ресницами, закрывающими глаза.

Верх тела знаком до родинки над бровью, такой же, как Марк передал сыну. А низ... Это хуже, чем все, что я видела в моргах и на операциях. Ни один человек в мире не выжил бы с подобным ранением. Не дожил бы даже до приезда скорой помощи.

— Никто так и не понял, как он вернулся с того света, — доносится до меня от дверей. — Хирург мычал что-то про бога, но я думаю, Шаталова тупо выперли из ада.

— Сейчас швы почти не заметны.

— Слез нет, а я тру щеки, словно смахивая соленые капли. — Я видела. Парочка кривых внизу живота. Они не настолько пугающие, как все это... — Указываю взглядом на фото.

— Шаталов! Подозреваю, он скорее сдох бы от жалости окружающих, чем от ранения. — Клим закатывает глаза и фыркает. — Нормальные люди после реабилитации уходят в отрыв и радуются жизни, а он подчищал все следы. Везде.

— Он... да. — Я запрещаю себе представлять, каким долгим и болезненным было восстановление. Мысленно говорю: «Стоп». И тут же задаю следующий вопрос: — А кто сделал снимки? Это ведь сразу после аварии, спасатели таким не занимаются.

— Это отчет об исполнении заказа, — сухо произносит Хаванский. — С виду авария. Никому не докажешь, что покушение на убийство. Только Шаталов же чокнутый, он нашел и исполнителей, и фото.

Наверное, нужно спросить, что с ними стало, но мне все равно. Чужая боль на фотографиях обжигает пальцы и скручивает нутро в тугой ком.

— И все это время Марк... Он был один?

Это новая степень «мне плохо». Долбаная суперигра с максимальными ставками.