Если скажете, что Риту – а вы скажете, я не сомневаюсь, – то я выиграл у этого типа пять тысяч.

Он указал на своего молчаливого приятеля.

Петруша так и плюхнулся на табуретку. Гриша открыл было рот, поскольку у него всегда было что сказать, но тут Илюшин обернулся к нему:

– К вам, Григорий, те же вопросы.

Гриша подумал-подумал и бочком отполз в угол. Желание возражать этому рассерженному хмырю растворилось.

Нина стряхнула с себя изумление.

– Ты чего это раскомандовался? – вспыхнула она. – Что здесь такое происходит?

Между нею и Илюшиным запульсировал невидимый клубок пламени. Силы Нины Сысоевой хватило бы, чтобы вышвырнуть эту парочку из дома и надолго отшибить у них охоту возвращаться. Мужчинам ее ворожбу не перебить, она многократно в этом убеждалась, к тому же ее берегли родные стены.

Но гневный пылающий взгляд Сысоевой скрестился с ледяными серыми глазами. Нине вдруг стало не по себе. Она запоздало подумала, что зря не приглядывалась к этому пареньку, и никакой он вообще-то не паренек, не младше Олега, а то и старше, и смотрит-то как нехорошо…

Клубок пламени начал сжиматься.

– Я пытаюсь выяснить, кто убийца, – очень ровно сообщил Макар Илюшин.

Нина сделала усилие и восстановила преграду, которая легко могла превратиться в оружие.

– Для того следствие есть. А ты кто такой?

– А я частный сыщик. Но это не имеет значения. Важно, что вашему мужу не понравилось ваше платье, а вы, Нина, на это купились.

Тут Сысоева забыла о разгорающемся эпическом противостоянии и задумалась.

А ведь и правда.

Никогда Петруша прежде не критиковал ее платья. Нина и не думала, что он замечает, во что она одета. И желтое носила много раз, не слыша от него ни упрека, ни замечания. Собственно, поэтому Нина и бросилась переодеваться, что испугалась: всю жизнь нравилась ему, а теперь вдруг перестала.

– Глупости ты какие-то говоришь, – неуверенно сказала она. – При чем тут платье?

И посмотрела на супруга.

То, что она увидела, ей очень не понравилось. Петруша губу покусывал нервно, а в уголке Гриша старался слиться со стеночкой.

– Мне тоже очень интересно, при чем, – сознался Макар. – Потому что остальное более-менее ясно.

– Что – остальное? – севшим голосом спросила Сысоева. Что-то дурное померещилось ей в его тоне.

– Нина, не слушай его! – предпринял слабую попытку Петруша.

Женщина мазнула по нему рассеянным взглядом и отвернулась к Илюшину. «Напортачили два дурня, – мелькнула догадка, – а мальчишка все разнюхал».

Молчаливый друг Макара привалился к стене. В другое время Нина сказала бы все, что думала, о манерах некоторых, которые обои в чужих домах протирают. Но сейчас Бабкин мог бы изрисовать все стены маркером без опасения, что его прервут.