Что, если по-прежнему думает о мальчишке?

Он силой привлек ее к себе, заставив охнуть от боли.

– И сейчас думаешь о нем? Хочешь, чтобы рядом был он?

– Нет! – выдавила она, пытаясь отстраниться. – Пожалуйста, не мучай меня. Я буду лежать смирно. Тогда будет не так больно.

Он отпустил ее руку и задумчиво нахмурился:

– Прошлой ночью… после пожара… я опять сделал тебе больно?

Она молча кивнула.

– Черт! Ты сама меня до этого довела! Я знаю тебя всего несколько недель, но ты перевернула всю мою жизнь. Утром я прочитал письмо, написанное тобой мальчишке, которого мне пришлось убить.

У меня нет доказательств твоей невинности. В день нашей встречи ты буквально бросилась мне на шею. Откуда мне знать, может, ты точно так же вела себя с другими мужчинами? Я женат на тебе всего три дня и за это время дважды изнасиловал, да еще и убил из-за тебя мальчишку! И все же, когда ты лежишь здесь, укрытая только своими волосами, я безумно хочу тебя.

Лайонин разрывалась между желанием вновь испытать нежность его поцелуя и стремлением избежать того, к чему эти поцелуи вели.

Он притянул ее к себе, и она зарылась лицом в густую поросль завитков на его груди, с наслаждением потершись щекой о мягкие волосы.

– Я пока еще ничего не знаю о твоей верности, но желаю тебя больше, чем любую женщину, которую когда-либо встречал. О нет, не отстраняйся. Больше я не причиню тебе боль. Боюсь, тебе плохо пришлось в моих объятиях, но я постараюсь возместить все, что мы успели потерять.

Он припал к ее губам и стал нежно целовать, прежде чем чуть прикусить нижнюю губу и упиться медом ее рта. Лайонин таяла от каждой ласки, любого его прикосновения. Он уложил ее на спину, и она оцепенела, предчувствуя наступление боли, жалея, что приходит конец сладости его поцелуев.

Но он, казалось, ничего не заметил и продолжал осыпать поцелуями ее лицо, пробовать на вкус мочку маленького уха.

Его губы скользили по ее горлу, заставляя ее выгнуть шею отдаться ему более полно. Одна рука гладила ее бедра и талию, а когда длинные пальцы коснулись ее груди, она едва lit запротестовала, но ощущения были такими чувственными, что сопротивление длилось не дольше мига. Его губы медленно спускались ниже, зажигая новые, восхитительные огоньки.

Голова Лайонин кружилась, все вокруг исчезло, оставив только неудовлетворенное желание чего-то неведомого.

Казалось, у Ранулфа вдруг появились сотни рук, тысяча губ. И все гладили, ласкали, возбуждали ее. Неведомые доселе ощущения пронзили ее тело. Она лихорадочно зарылась руками в его волосы, ее пальцы дрожали от напряжения.

– Львица, моя сладостная Львица, – пробормотал он, и она окончательно обезумела, сотрясаемая огнем наслаждения. И тогда он вошел в нее. Больше не было ни страха, ни боли, только сжигавшее и ослепившее ее желание.