Сколько я бродил вокруг нашего импровизированного лагеря, не знаю. Темнело, когда, думая о письмах Юлии для Чекилева и повторяя себе, что я не имею на это никакого права и меня они не касаются, я шел обратно. Шумели вдалеке волны, свистели пряди травы под ветром, а может, и в голове немного шумело, поэтому я не сразу услышал, что в темноте говорят двое. Один был взвинчен, он говорил быстро, напирая голосом на второго.

– Я жалею, что стал невольным участником… Каюсь, сглупил. Я должен, невозможно не сказать."

"Второй прервал его и коротко ответил, но что, я не разобрал. Впрочем, я не скрывался, и они наконец увидели меня. Чиркнула спичка, голоса в темноте получили лица. Говорили Беденко и Шеховцев. Я был удивлен: Матвей Шеховцев, раньше говорливый, теперь все чаще замыкался. Беденко, ничуть не смутившись при виде меня, с привычной мягкой улыбкой сказал, что у них интересный и неожиданный разговор. Молчавший Матвей, подтверждая это, кивнул.

– У нас даже не разговор, но спор, Егор… О литературе. Вы читали сочинение господина Достоевского про чиновника Голядкина? Оно любопытное. Я вам его советую. Такую историю и с господином Беденко, – он кивнул, – очень интересно обсудить. Вот, мы о нем.

Говорил он с явной неприязнью, как показалось, к нам обоим. Резко, ничего не сказав, он начал пробираться вперед, к голове колонны. Беденко, помедлив, двинулся за ним.

По дороге в лагерь я пытался припомнить это сочинение Достоевского. До Новороссийска оставалось немного. Шеховцев впереди, мелькают его белые волосы, он без фуражки. Беденко, как обычно, гладковыбритый, аккуратный, спокойный, поздоровался со мной уже из автомобиля. Громкий голос Чекилева я слышал несколько раз, видел его невысокую широкоплечую фигуру в военной шинели, но подходить к нему и говорить мне не хотелось. Впереди наш длинный обоз входит в черную дыру, как будто разинутый рот засасывает пеструю ленту из телег, лошадей, людей.

Мы входим в туннель, пробитый для железной дороги, поэтому движение замедляется. Лошади с трудом приноравливаются переступать через рельсы, да и людям не легче. Гулкое эхо уходит от стен, когда солдаты перекликаются, чтобы не потерять своих. Тонко плачет ребенок или женщина. В туннеле абсолютно темно – это та темнота, к которой глазам не привыкнуть. Когда света не видно уже ни позади, ни впереди, мне вдруг становится немного не по себе. Толпа вокруг плотная, она колышется, прикасается ко мне, как водоросли на дне пруда, спутанные, опасные. Очень сильно пахнет железом, потом. Вода течет со стен повсюду, рельсы скользкие, и нужно долго выбирать, куда поставить ногу. Иногда кто-то рядом чиркает спичкой – тогда видна черная кудрявая папаха всадника-соседа, блестящий глаз его лошади.