Мотив этой песни, диковатый, похожий на лезгинку горцев, вместе с ветром надувал черный пузырь с адамовой головой – флаг. Глазницы черепа таращились, когда ветер наддавал сильнее.

Глава двадцать вторая

Туннель

Низкое плоское небо. Песок без цвета, как отбеленная медицинская марля. Впереди берега удивительного моря в степи, неглубокого, с глинистыми темно-желтыми отмелями и такой же травой у берега. Мелкие камешки пущены по воде, взлетает стая птичек. Крупная грязно-белая баба-птица, пеликан, хохлится у рыжих камышей. Давно брошенные всеми низкие развалины крепостных стен, оставшиеся еще, быть может, со времен генуэзских купцов, в бойницах набит мусор, ветки.

Хваткий будяк – так здесь называют репейник – цепляется к одежде, полам шинелей, колесам – ко всему, за что можно ухватиться в этой длинной серой пыльной колонне уставших людей.

Поток животных, людей, телег, автомобилей, как горная река, нашедшая новое русло, спускается по извилистой дороге к бухте. Тот, кто увидел его, не сразу бы поверил глазам. Красок добавил и зверинец, который эвакуируют среди этих гражданских и военных. Животных везут на раскачивающихся от их веса телегах, в клетках.

В поводу идут две ламы и мохнатый, как собака, верблюд. В этой картине мне чудится что-то почти библейское. Я вспомнил Курнатовского с его пристрастием к религиозным текстам – он бы точно подобрал меткую цитату насчет Ноева ковчега. Как он там теперь? По крайней мере, и мы не в лучшем положении. Камни вокруг – в желтых пятнах мертвого мха. По обочинам – грязный от пыли дубняк, ветки, как руки-обрубки у калеки. Серые, бесполезные днем крупные ночные бабочки взлетают с веток.

Идем мы долго, и, наконец, – остановка рядом с туннелем, пробитым в скалах для железной дороги.

Перед входом колонна-река перестраивается, ворочается. Ждем отстающих. Изо рта лошадей и людей идет пар. Свои перчатки я оставил где-то, и теперь пытаюсь согреть руки – холод идет от камней, от дыры туннеля. Чекилев предлагает согреться, у него есть немного коньяка. Это кстати. Но пока он ищет флягу в сумке, я невольно вижу там какие-то бумаги с печатями, письма. И прежде чем поскорее отвернуться, узнаю почерк Юлии Николаевны. Как будто слышу ее негромкий рассыпчатый смех в тот день, когда рассказывал об экспертизе почерка при изготовлении фальшивых бумаг. Тогда я попросил ее написать несколько слов, чтобы был пример. Теперь эти, немного косящие, острые и мелкие буковки смотрят на меня с конвертов. Чекилев аккуратно убирает их поглубже. Что в этих письмах? Глупо спрашивать, я не наивен. Севшее зимнее солнце вдруг снова вышло с температурой почти летней. По крайней мере, мне стало жарко.

Извинившись перед недоуменно и весело улыбающимся Чекилевым, я ушел.