Тимофей занят на работе. Но за пять месяцев, что мы живем вместе, он ни разу не предложил съездить куда-нибудь вместе. Даже в этот дурацкий торговый центр.

Не нужна я ему. Дело только в детях.

Стискиваю зубы. Опускаю глаза. И сейчас молчит, зараза! Где он? С кем? Ничего не знаю.

Горло перехватывает спазм. Только бы не разреветься.

— Вам плохо? — слышится рядом взволнованный девичий голос.

— Нет, все в порядке, — улыбаюсь натянуто. — Просто здесь очень душно и пить хочется.

— Так вот же кафе, — взмахивает рукой миловидная девчонка в белой майке с логотипом. — Заходите! У нас очень вкусный кофе. И морсы есть!

— Спасибо, — делаю шаг в просторное светлое помещение. Плюхаюсь на первый попавшийся диванчик. Перевожу дух.

— Что вам принести? — спрашивает меня улыбчивый официант.

— Облепиховый чай и эклер, — выдаю, косясь на листовку с предложением дня. И как только официант уходит, лезу за телефоном.

В салоне меня ждут через час. Там можно будет и переодеться. Мельком гляжу на оповещения. Штук пять от Нади. Парочка от мамы. И ни одного от мужа.

«Я для себя все решила, — мысленно заявляю темному экрану телефона. — Работаю. Откладываю деньги на квартиру. А после Нового года подаю на развод. Пусть Морозов и дальше шарахается со своей Аркилиди».

А когда поздно вечером на площадку Массимо выходит Тимофей, сердце пропускает удар. Аж мурашки бегут по спине. Таким Морозова мне видеть не доводилось. В порванной испачканной рубашке, с взлохмаченными волосами и с синяком на скуле, он по меньшей мере выглядит бродягой. Если бы не взгляд. Свирепый и жадный.

— Кто это? — охает Светлана Годарова.

— Мой муж, — признаюсь, подрываясь с места. Во все глаза смотрю на приближающегося Морозова.

И неожиданно понимаю, что люблю его. Всякого. Светского и галантного, властного и совершенно дикого. Люблю его одного и всегда буду любить. До последнего вздоха.

Глава 21

Тимофей

— Все в порядке, мужики! — протягиваю я права ребятам из вневедомственной охраны. — Приехал. Отвлекли. Сразу кнопку забыл нажать.

Пацаны улыбаются. Наверняка по моей довольной роже считали, кто меня отвлек.

— Ничего, бывает, — бухтит старший.

Достаю из кармана три тысячных купюры.

— Штраф за мою забывчивость, — улыбаюсь во все тридцать два.

Пацаны робко забирают деньги, а я готов весь мир озолотить. Хорошо-то как!

Наскоро прощаюсь с парнями. Все-таки хорошие люди! И зайдя в квартиру, лениво смотрю на свое отражение в высоком зеркале в резной золоченой раме. Рядом на полу валяются немые свидетели полной капитуляции. Сумка, шелковый нарядный комплект, подвергшийся основному натиску, и белые стринги. Маленькая кружевная тряпица заводит не на шутку. Простая, наивная, вполне в духе Леры. Но меня пробивает до печенок. Желание вновь бурлит в крови.