Удар ладошками по ушам, кулаком по позвоночному столбу от Лёхи и — я предпочитаю доводить начатое до конца — удар-таки по бубенчикам от меня. Я же говорю, втройне. Из России с любовью.

Слышу звон бубенцов издалека

Это тройки знакомый разбег,

А вокруг расстелился широко

Белым саваном искристый снег…

Поверженный ворог падает на сырую землю, а я возвращаюсь в автомобиль.

— Хотелось бы внести ясность, — спокойно говорю я немного взволнованному Давиду Георгиевичу. — Не все ваши методы допустимы. И если вы хотите получить то, что вам нужно, не советую больше переступать черту. Тоненькую красную линию. Понимаете меня?

— Что ты о себе вообразил, мальчишка?! — зло восклицает он, с тревогой посматривая наружу и осознавая, что его мордоворот не торопится подниматься с холодного асфальта.

— Главное, чтобы вы о себе не воображали лишнего. Вы тут явно перегнули палку и не учли юношеского задора, максимализма и того, что я далеко не всё готов вам простить. Вы меня понимаете? Давид Георгиевич, ау. Кивните, если вам понятно.

— Не наглей!

— Хоть наглей, хоть не наглей, но если кто-нибудь ещё войдёт в мой дом без приглашения, лилии не будет. Если ещё раз я получу угрозы в адрес моей женщины, лилии не будет. Я уже и сейчас не уверен, что с вами стоит поддерживать какие-либо отношения. И, пожалуйста, мне больше не звоните.

— Что?!

— Вроде чётко говорю. Вы же нормально по-русски понимаете. Я сказал, больше не звоните, если хотите получить лилию. Я сам позвоню, когда сочту нужным.

— Да ты… — начинает он, но я, не глядя на него, выхожу из машины и, оставив дверь открытой, не оглядываясь иду к подъезду. Слышу, как Алик бросает:

— Вы тело заберите, любезный, а то соседи сейчас милицию вызовут.

Мы заходим в лифт, и я достаю из кармана фотографии. На них моя спальня и спящая Наташка. Капец. Не квартира, а проходной двор. Интересно, это сделано до того, как мы замки поменяли или уже после? Дежурных придётся на этаже ставить, других вариантов не вижу. Ещё нужно чердак закрыть. Наглухо. И поставить посты на остальных входах. Придётся превращать дом композиторов в лагерь строгого режима.

— Тише-тише! Аккуратней! Давай без объятий, ладно?

Цвет морщится, пытаясь вырваться из моих рук.

— Ну, ладно-ладно, — посмеиваюсь я. — Паша с раной.

— Так, ты нарываешься, фазан зелёный? — шуточно злится он.

— Ты же со мной в таком состоянии не справишься, — смеюсь я. — Так что сам пойми, могу говорить что хочу.

— Можно подумать, в какое-то другое время ты говоришь не то, что хочешь.

Тоже верно."

"— Ну ладно, давай, рассказывай, чё по чём. Что там было, как ты спасся, каждый лез и приставал…

Я делаю знак бармену, чтобы принёс кофе.

— Да, особо и рассказывать нечего. На светофоре рядом остановилась «шаха» и оттуда бац-бац-бац.