— С чего вдруг такие мысли революционные?

— Да, какие уж тут мысли. Не мысли, а наблюдения. Как только твой Цвет появился, сразу началось. Пацанов выдавливает, притягивает своих. Наших коммерсантов доит, всех налогами обкладывает.

— Налоги вещь полезная, — пожимаю я плечами.

— Катраны, опять же, под себя подгрёб

— Катраны не ваши, а Джемала, во-первых, а, во-вторых, что ты от меня-то хочешь?

— Чтобы ты урезонил его, — отвечает Старый, опрокинув ещё рюмочку.

— Я ему не начальник, — пожимаю я плечами. — Это раз. Работай с ним и будет тебе счастье. Это два. Насколько я понимаю, он всем предлагает работать вместе. Что, гордость не позволяет?

— А причём здесь?! — показывает зубы лесовичок. — Бабок-то больше не становится, откуда ж тогда счастью взяться? Я бы может с вами и начал мутить, если бы заработки в гору шли.

— Пойдут, не переживай. Москва не за один год отстроилась, правда? Сейчас сезон начнётся, и ты Геленджик вообще не узнаешь. Я так скажу, сотрудничай с Цветом и мир для тебя засияет новыми красками. Или держись за вчерашний день, тусуйся с Иглой, Лазарем и остальными тенями прошлого и будь готов уйти со сцены в ближайшее время. Говорю по чесноку, прямо и открыто. Как бы ничего личного, но, с другой стороны, сразу заметил, что ты человек нормальный, умный и прагматичный.

— Эк завернул, — скалится лесовичок. — Только я так отвечу. Я лично войну не хочу. В натуре, не хочу. От войны ущерб только, но воры под Цвета не лягут. Так что, если он на уступки не пойдёт будет война. И тогда воевать всем придётся, и тебе, и мне. И ляжем мы с тобой точно по разные стороны межи, потому что Цвет станет вне закона, и с ним на одной стороне будет в падлу оказаться. Так что думай. Если воры в бутылку полезут, пользы для всех кропалёк будет. Хер да маненько. Сечёшь? Сочи место хорошее, хлебное, а станет как выжженая пустыня. Малая земля, в натуре.

— А Игла решительно настроен? Он мне тут привет прислал. Знаешь такого Сеню Кабарду?

— Слышал что-то, да лично не знаком. Игла от злобы душится. Ты ничего ему не отвечай лучше, а то он и так едва держится, того и гляди, крыша потечёт. Ему мысль покоя не даёт, что Цвет деда Назара завалил. Он же с ним вась-вась был, планы строил, а тут облом нарисовался.

— А ты ему не сказал, что в Москву едешь? — прищуриваюсь я.

— А я ему не докладываюсь, — пожимает Старый плечами. — Он мне кто, отец что ли? Ладно… благодарю за хлеб-соль, да только идти надо.

Он поднимается, подходит к Ферику, прощается и отчаливает.

— Чего хотел? — спрашивает Фархад Шарафович, когда лесовичок уходит. — Пошли туда, в уголок.

— На Цветика нашего жаловался, — качаю я головой. — Я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик. Притесняет, говорит, воры ропщут, не хотят над собой Батыя иметь. Войной грозят.