О том, что парень умер, Малькова узнала от Люси Синдеевой, столкнулась со сплетницей во дворе, та сразу налетела на Нору коршуном:

– Не знаешь, она в квартире останется?

– Кто? – не поняла Элеонора.

– Васюкова, – уточнила Люся, – ты вроде с ней дружишь?

– Общаемся иногда, – нехотя ответила недолюбливавшая Синдееву Нора.

– Я перешла работать в риелторское агентство, – затараторила Люся, – бросила НИИ на фиг, пусть подавятся своими копейками. Скажи Римме Марковне, чтобы агента не искала, я ей лучшую цену дам.

– Ошибаешься, – остановила трещотку соседка, – Васюкова никогда о переезде не заговаривала.

– Многие после смерти близких жилплощадь меняют, – заявила риелтор, – хотят от воспоминаний избавиться.

– А кто умер? – подпрыгнула Малькова.

– Ты не знаешь? – поразилась Люся. – У Васюковой сын на тот свет отъехал, осложнение после гриппа.

Нора отпихнула сплетницу и бросилась в двадцать вторую квартиру. Дверь открыла хозяйка.

– Риммочка, – залепетала Малькова, – чем я могу помочь? Может, денег дать? Блинов на поминки испечь?

– Огромное спасибо, но мы пока сами справляемся, – каким-то странным голосом ответила соседка.

Элеонора опешила, а Васюкова продолжала:

– Я Мира, тетя Артема. Сестра спит, ей сделали успокаивающий укол.

Нора попыталась переварить услышанное, Мира пригласила ее на кухню и спокойно заговорила:

– Наши родители разошлись, когда мы с Риммой учились в школе. Отец был большой оригинал, неудавшийся художник, мечтал писать эпические полотна, а приходилось сидеть на ткацкой фабрике, придумывать рисунки для тканей. Марк Артемович считал себя неудачником, винил в загубленном таланте жену, Светлану Николаевну, дескать, двух девочек подряд родила, повесила мужу на горб спиногрызов, и теперь он вынужден зарабатывать на пропитание голодных ртов, а не заниматься реализацией своих идей.

В конце концов мама от него ушла, с собой забрала одну дочь, меня, а вторую оставила отцу. Мы с Риммой много лет не пересекались. Отец, кстати, специально нас так назвал: Мира и Римма. Имена состоят из одних букв, но любви они нам не прибавили. Родители все никак не хотели простить друг друга. Мама считала, что Васюков загубил ее молодость, отец предъявлял ей свою претензию: «Растратил весь творческий потенциал зря, перегорел, а все из-за алчной спутницы жизни!» Он, конечно, не написал свое «гениальное полотно», спился и умер. На момент его кончины Римме исполнилось восемнадцать лет, я на год ее старше. Мама предложила младшей дочери переехать к нам, но сестра ответила: «Ты бросила отца в трудную минуту, предала его, фактически убила». Услыхав это чудовищно несправедливое обвинение, я выгнала Римму вон.