В щели между рядами ящиков показалась старческая голова с очень гладко выбритым лицом. Это был посыльный администрации колонии, тоже заключенный.

— Аргалис? — спросил посыльный властно.

Вильям кивнул.

— Немедленно следуйте за мной!

Посыльный на своем посту чувствовал себя настолько выше других, что даже не объяснил, куда Вильяма поведет.

Лавируя между грудами досок, штабелями ящиков и автомашинами, прибывшими за готовой продукцией или доставившими материалы, они вышли к двухэтажному зданию швейного цеха. Наверху с дикой скоростью, будто соревнуясь в беге, гудели электрические швейные машинки.

Посыльный влез в лужу — единственную вестницу весны здесь, за высоким забором — и на миг забыв о своем общественном положении, громко выругался.

— Жди здесь! — скомандовал он, когда они пришли в административный корпус. А сам пошел дальше по коридору."

"В окно была видна улица перед воротами колонии. Кусочек свободы. Свобода! Кусочек совсем другого мира. Того мира, который сам по себе имел огромную, ни с чем не сравнимую ценность! Ему казалось, что никогда в жизни ему ничего другого не будет нужно, как только находиться в этом мире.

Далеко на улице он увидел красиво одетую женщину, которая с тяжелой сумкой направлялась сюда. Женщина в белом брючном костюме и пурпурно-красном пальто — на серой, мощеной, пустой улице. Походка ему показалась знакомой.

Это была Минга, она несла Цауне передачу.

Когда было объявлено, какую меру наказания требует прокурор для каждого, когда были выслушаны речи адвокатов и прозвучали последние слова обвиняемых, когда суд удалился на совещание, подсудимых увели обратно в камеры. В эти несколько часов одиночества Альберт Цауна как бы подвел итоги жизни. Нет, эти раздумья не имели ничего общего с биологической смертью: он прощался с той жизнью, по которой прогуливался с улыбкой и смехом. Это была оценка перспектив без иллюзий. Он обрел вдруг удивительную кротость, ни на кого не сердился. Потому что он прощался. С привычной работой, с привычными удобствами, с привычным образом жизни, с друзьями и знакомыми, с Мингой.

Минга и так для него сделала больше, чем он мог надеяться. После ареста Альберта она стала чрезвычайно активной, работала с утра до вечера, чтобы было чем рассчитаться с адвокатами, собирала положительные характеристики с бывших мест работы Цауны и осаждала следователей просьбами о внеочередных передачах. И если ее выдворяли в одну дверь, она входила в другую.

— Если мне все-таки дадут менее десяти лет, то это будет заслуга Минги, — размышлял Цауна. — Но после суда, все равно придет бумажка о расторжении нашего брака.