Однако именно тут ее ждала неожиданность! В арку зашла какая-то бабка. Что же предпринимает Любушка-голубушка? Талантливо изображает девицу в истерике, только что наткнувшуюся на труп! Ха-ха-ха! Все у нее прошло как по маслу! Она придумала убедительное объяснение, почему оказалась именно там. Ее допросили как свидетельницу и отпустили.

Зал судебных заседаний плыл вокруг Василия, лица раздваивались. Он поднес бутылку к губам и изумился, увидев, что она наполовину пуста.

– В то время мы уже не собирались в кафе. Даже Артема навещали поодиночке, а потом визиты и вовсе сошли на нет.

«Мы – успешные преступники, – повторял Артем, – мы рискуем, но не допускаем ошибок». Ха-ха-ха! Они, то есть мы, то есть все-таки они, посылали друг другу фотографии жертв в чате. В чате! Вы можете себе представить такую наивность, ваша честь? Но Эмиль заверил, что доступа нет ни у кого, кроме нас, и мы поверили. Хотя все равно никого не поймали…

Василий почувствовал, что у него заплетается язык. Он сделал глоток, и мысли вновь обрели ясность."

"Он думал, для убийства нужна причина. Но оказалось, некоторые просто берут и вычерпывают из себя смерть, и протягивают ладони, в которых плещется бурая жижа, и глаза их светлы, а на губах у них улыбка.

Легкость, с которой они делали это, опьяняла. Как будто никто не убивал до них. Как будто они первые открыли смерть.

Было что-то невероятно возбуждающее в мысли, что ты и никто иной решаешь, кому жить, кому умереть. Право воткнуть нож в любого встречного приподнимает над законопослушной толпой, и ты, убогий рохля, не способный приструнить вздорного старика, обретаешь невиданную силу. Удивительно, но в первые дни после того, как Матусевич прикончил свою жертву, Василий даже стал снисходительнее к папашиным придиркам.

Невыразимый ужас сосуществовал в его душе с благодушной терпимостью: что тебе выкрики злобного старого ублюдка, когда ты в любой момент можешь выключить его? Ефим звериным чутьем почувствовал в сыне перемену – и притих. И, не переставая мысленно захлебываться криком в падающей вагонетке, Клим в то же время ощущал смутное сожаление: не расставить все по своим местам, не показать, кто здесь главный.

– Все остальное вы знаете, – выговорил он, разглядывая мраморный пол и боясь поднять глаза на присяжных.

 – Я не хотел бы… Пожалуйста, не заставляйте меня это повторять! Седьмое декабря и семнадцатое декабря… Если б я знал, я бы все это остановил! – вдруг выкрикнул он, сжав кулаки. – Клянусь вам! Если бы я понимал, чем все закончится… Я сбежал, потому что иначе он убил бы меня!

Мраморные плиты начали двигаться, но сам Василий загадочным образом при этом оставался на месте.

– Теперь, когда я все рассказал, я свободен?

Судья покачал головой.