Они открыто вели агитацию, занимались саботажем и были как на ладони. И еще не понимали, что шутки кончились. Так что мы их не искали и выявляли, а просто собирали, как грибы после грибного дождя. А потом тройка НКВД – внесудебный орган из начальника УНКВД, секретаря обкома и прокурора области. И приговор – расстрелять, имущество конфисковать. Тут же исполнение за городом – им занималась специальная команда из наиболее толстокожих бойцов госбезопасности.

В итоге выродилось это в какое-то умопомрачение. Партийные деятели настаивали на увеличении квот на репрессии врагов народа.

Ими двигало отчаянье насмерть перепуганных людей. Считали, что чем больше кинешь народу в топку, тем больше шанс, что тебя самого не примут за врага и не увезут в «воронке».

Несколько месяцев мы работали как в тумане. Обыск, задержание, тройка, приговор. Смертельный конвейер. Вместе с реальными врагами под удар попадали и ценные руководители, и просто ошибающиеся люди. Но время было такое, чумное. Чуть ли не каждую неделю Ежов слал указания – давай больше, кидай дальше. С маниакальной целеустремленностью он раздувал новые дела и требовал, требовал.

Порой это напоминало человеческие жертвоприношения Молоху в Карфагене. Наш нарком будто пытался умилостивить сурового бога революции. И тот пока что отплачивал ему благами, властью и влиянием.

У меня было огромное желание спрыгнуть с этого разогнавшегося паровоза. Голова шла кругом. А иногда рука к пистолету тянулась – одно движение, пуля себе в лоб, и все, долой жестокие душевные терзания и сомнения. Но я знал, что пистолет мне дан для врагов. А я не враг – ни государству, ни самому себе.

От опрометчивых шагов меня удерживало еще и то, что мне иногда удавалось менять ситуацию.

Я вытащил с того света немало людей. За некоторых поручался лично, что было смертельно опасно. Поручаешься – значит, соучастник. Иногда хотелось сказать – тогда и меня стреляйте. Но я не говорил. Потому что мне надо было выжить. И дать выжить моим сотрудникам и доверившимся мне людям…

– Что-то у меня язык длинный стал, – виновато произнес Летчик, возвращая меня от тяжелых раздумий на грешную землю. – Мое дело маленькое – учить курсантов. Ковать воздушный щит страны. Больше мне ничего не надо.

И спасибо, если позволите. А не решите, что в голове беспартийного бывшего царского офицера зреют коварные замыслы.

– Типун тебе на язык.

– А, – поморщился Летчик. – Одна просьба. Если и меня… Не заступайся, Ермолай. Я не хочу никого тянуть с собой на дно. А тебе не простят заступничества.

– Что-то с тобой сегодня неладно, – сказал я. – Крюшона перепил?

– Дурные мысли в голову лезут.

– Мысли, мысли. Что-то они ко всем лезут, эти самые дурные мысли, черти их возьми… Вот ты мне скажи.