Однако вместо этого огорошила его вопросом:

— Эрик, а у тебя есть кто-нибудь, ну или был? Девушка, в смысле… Ну, в этом самом смысле…

В другой раз он наверняка высмеял бы Куклину за подобное любопытство, ну или на худой конец, подтрунивая, спросил, с чего это она, правильная девочка, интересуется такими взрослыми вещами, но не сейчас. Не мог, язык не поворачивался.

Интуитивно чувствовал, что как бы насмешливо и снисходительно он сам ни относился к девчачьим ахам-вздохам, подшучивать сейчас над Куклиной будет неуместно, может, даже зло. Хоть она и дурочка, конечно, а эти все «люблю — не могу» — романтичная ересь, не больше.

Но она ждала ответ.

— Ну, я же уже большой мальчик.

— Значит, это у тебя уже было… — вздохнула она, потом зачем-то сообщила: — А у меня нет.

Тут уж он всё-таки не сдержал смешок.

— Ещё бы.

— Почему ты так говоришь? — неожиданно возмутилась она. — Хочешь сказать, что меня нельзя… что я не могу… понравиться?

Юлька явно смущалась называть вещи своими именами, и это тоже его забавляло.

— Дурочка ты, Куклина, — усмехнулся он. — Совсем не те выводы делаешь. Я хочу сказать, что ты хорошая, а не какая-нибудь там… А понравиться ещё как можешь. Вон Шуля аж дымится.

— Плевать мне на Шулепова, — буркнула Юлька. — Нужен он мне больно…

Эрик посмотрел на неё с улыбкой.

А потом Юлька сделала то, чего он никак от неё не ожидал. Даже помыслить о таком не мог. Она качнулась вперёд, словно на секунду потеряла равновесие, обвила руками его за шею и поцеловала в губы. Точнее, коснулась его губ своими. Коротко, сухо, будто легонько клюнула.

Эрик непроизвольно отшатнулся. Юлька тоже отстранилась, посмотрела на него со страхом и надеждой.

Чёрт, ну зачем она это сделала? Всё же хорошо было. И этот молящий взгляд…

Как ей сказать, что ничего такого у них не будет? Ну, не может он с ней. Общаться, дружить, помогать, если надо, — это всегда пожалуйста. А с любовью — это вообще не к нему. Не может он её любить так, как ей хочется. Нет, физически смог бы, конечно, разок-другой. Будь это не Юлька, наверняка так бы и сделал. Но с Юлькой он так не мог. Потом ведь только хуже будет. Она же ещё как ребёнок. Нельзя с ней по-скотски. Но как ей всё это объяснить? И, как назло, нужные слова на ум не шли.

Впрочем, объяснять не пришлось. Юлька поняла сама, прочла по его глазам. Сразу сникла, отступила, отвернулась.

Глядя с балкона вниз, произнесла глухо:

— Я тебе совсем-совсем не нравлюсь, да?

— Юль, ну ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

— Как? Я не знаю, Эрик.

— Лучше всех. Честно. Я за тебя порву любого. Только…

— Только ты меня не любишь, так?

— Люблю… как друга, как сестру.

Юлька молчала, пряча лицо. Потом он понял — она плачет. Попытался приобнять, но она, дёрнув плечами, скинула его руку.

— Не надо, — произнесла, всхлипнув.