Эрик даже беспокоиться начал, вдруг заблудилась или ещё что похуже. И телефон, как назло, был отключен.

Но оказалось, она ездила в Москву, навещала Нонну. Стоило бы догадаться после её признания.

Эрик никак не мог свыкнуться с новостью, что мать близко знала директрису, которая нагоняла жути почти на всех в пансионе. Перед ней, холодной, царственной, неприступной, все расшаркивались и лишний раз боялись даже обратиться. А мать о ней говорила чуть ли не как о подруге или родственнице. Невероятно просто.

Знал бы он, какие ещё секреты его ждут…

После ужина Эрик снова к ней наведался. Мать и утром держалась с каким-то несвойственным ей беспокойством, а сейчас и вовсе он её не узнавал. Просто комок нервов. Она хаотично перекладывала вещи, ходила из угла в угол, места себе не находила.

— Где весь день пропадала?

— Я в Москву ездила, — не сразу ответила она.

— Мам, да что с тобой?

Эрик подошёл к ней, взял за плечи, чуть склонив голову набок, заглянул в глаза. Лицо её исказила мученическая гримаса. Эрику стало не по себе.

— Что-то случилось?

Она лишь зажмурилась и тяжело, протяжно выдохнула.

— Мам, да скажи же! Что-то плохое случилось, да? Ты поэтому в Москву ездила?

— Случилось, случилось… — Слова явно давались ей с большим трудом, но Эрик не отступал. Как он мог помочь матери, если даже не знал, что её так сильно терзает?

— Когда? Сегодня? Или…

Она подняла на него глаза, полные такой пронзительной тоски и боли, что сердце в страхе ёкнуло. Подумалось самое плохое: вдруг мать больна? И ездила узнать, например, страшный диагноз?

Подавив панику, он хотел было спросить, верна ли его ужасная догадка. Но мать заговорила сама, глухо и сдавленно, как будто через силу:

— Давно случилось. Восемнадцать лет назад…

* * *Рассказ матери сначала казался Эрику каким-то бредом, злой, идиотской шуткой. И скажи ему об этом кто другой — он ни за что не поверил бы в подобную чушь. Но мать не стала бы ему врать, не стала бы придумывать такое.

И всё равно в голове никак не укладывалось.

— Да ну не может быть! — в который раз с отчаянием произнёс он вслух, даже не думая, есть ли кто рядом.

Впрочем, никого по близости и не было. Он сидел в полутёмном пустом холле третьего этажа. Время перевалило за полночь. Все давно спали. А он смотрел невидящим взглядом в окно, в ночную темень, упершись лбом в холодное стекло.

В груди нестерпимо жгло от едкой горечи. В висках стучало от гнева, и только силой воли он заставлял себя просто стоять и ничего не делать — не крушить и не швырять всё, что под руку подвернётся, не мчаться куда-то, не кричать на мать. Набегался уже в своё время, лет в тринадцать-четырнадцать, поналомал дров по дурости, но сделал, к счастью, для себя выводы — ничего не вытворять и не говорить, пока внутри клокочет гнев.