— Эй, ты чего, язык проглотила, что ли?

Подойдя из-за спины, тронул за руку, и это стало первой живой эмоцией за последние минуты. Я вырвала руку словно избавляясь от прикосновения чего-то грязного и мерзкого. А потом пошла молча дальше.

— Противно тебе, да? Обвиняешь меня? Себя не забудь обвинить. Ты унижала меня! Да ты меня вынудила сделать это! — закричал от бессилия вслед. — Ну и иди, раз дура! Иди! Но только попробуй рассказать о том, что здесь было, поняла? Я все буду отрицать! Скажу, что ты сама захотела. Как думаешь, кому поверят? Ты только опозоришься перед всеми, тебе будут плевать в спину! Это клеймо на всю жизнь!

Он кричал и кричал что-то еще, изрыгая то извинения, то грязные оскорбления, а я просто шла по обочине вдоль трассы, мечтая только об одном — прийти домой, закрыться в своей комнате и, если повезет, умереть.

— Ань! Дочка, да что случилось с тобой? — мама села на краешек моей кровати и погладила через покрывало по спине. — Я же вижу, что что-то случилось, не могли!

Я молчу, глядя в одну точку на обоях. Глаза мои сухи.

— Это он сделал, да? Этот подонок? Он изнасиловал тебя? — раздался голос отца. — Говори, я все равно все узнаю!

— Ань, скажи правду папе, пожалуйста! Он переживает за тебя не меньше, посмотри какой бледный, — причитает мама, умоляя меня открыться.

Но я молчу, просто потому что не могу произнести ни слова. Шок был настолько сильным, что я потеряла способность говорить. Способность плакать и просить помощи.

Теперь я грязная, Ратмир ни за что не женится на мне. Ему не позволят, да и он сам не захочет…

Все кончено для меня. Моя жизнь кончена.

— А приведу сюда этого паршивца и его мерзкую семейку, они за все ответят! — изрыгая ругательства, причитает отец, спускаясь тем временем по лестнице вниз.

Я слышу его слова, но они словно фон, их смысл плохо доходит до меня. Я понимаю, что должна что-то сказать, но не могу принести и звука.

— Вот, выпей пока успокоительное, — протягивает мне мама стакан и, приподняв мою голову, буквально вливает в рот что-то горькое.

Я послушно пью, обливаясь, потом кладу голову обратно на подушку.

— Это не он… — шепчу, собрав последние силы в кулак. — Скажи ему, что это не он…

— Что? Что ты сказала, дочка? Я не расслышала, повтори.

Но я отключаюсь, так и не ответив ей больше.

А потом словно выныриваю из толщи воды. В доме какой-то шум, грохот, мат. Мама плачет, застыв у окна, в комнату буквально вваливается Ратмир, из разбитого носа льется кровь.

Отец держит его за шкирку, словно нашкодившего кота, и он даже не пытается вырваться — просто смотрит на меня во все глаза, цветом кожи напоминая асбест.

Я не могу смотреть в его глаза. Больше никогда не смогу.

— Это он, да? Это он сделал? — цедит сквозь зубы Ратмир.