Ночным дождем грунтовку совсем размыло, но следы покрышек еще оставались. Кирилл в машинах не разбирался и понял только, что не «Жигули», не «уазик», не трактор. Иномарка в их глушь пожаловала. Значит, москвичи. За здоровьем. Непонятно только, почему из дому носу не кажут. Выглянули бы хоть, целебного воздуха деревенского вдохнули.

Целый день поглядывал в сторону соседа, но поместье продолжало безмолвствовать. А к вечеру — около шести — Нолик залаял. Дед Кирилл посмотрел на часы, проворчал:

— Ну, и что брешешь зря? Автобус рейсовый только что пришел. Небось Аленка в город ездила, вернулась.

Нолик потряс седой башкой.

— Да, верно, — согласился старик. — Аленка-то в больнице, забыл. Не должны еще были выписать.

Снова пошаркал к окну. Выглянул.

Какой-то парень сутулится, еле шагает навстречу рьяному ветру. Шапку на глаза надвинул, шарфом нос обмотал, но все равно съеженный. Это да, у них тут, в Дубравке, ветра знатные.

Нолик продолжал лаять. Кирилл прилепил нос к окну. Столичный гость (хоть и оделся в хаки, ботинки грубые, а Москву за версту видать) тыкнул пальцем в домофон. Калитка скрипнула, пропустила.

А дверь в дом и вовсе не запертой оказалась — парень сам открыл, вошел. Что за странная сходка? Одни крутые, на иностранной машине, а дружок — на автобусике рейсовом причапал. Будто встретить не могли, хотя бы от Киржача. Не зря говорят: москвич москвичу волк.

Дед Кирилл хотя бы сейчас ждал громких голосов, что телок вызовут, бухать начнут, музон врубят. Но нет — молчат. Словно старики, как он сам. Скучно, когда такие соседи. На дом даже смотреть перестал — все равно ничего интересного.

А вот Нолик почему-то начал нервничать. По хате мечется, скулит.

Кирилл его во двор выпустил — кобель даже дел своих не сделал, мигом к калитке, нос уставил в забор. Дед удивился. Покряхтел. Натянул ватник, болотные сапоги. Тоже вышел на вольный воздух, открыл калитку. Нолик пулей — к забору соседскому. Лает, прыгает, сердится.

— Сдурел ты, пес, что ли? — удивился Кирилл.

Загнал Нолика обратно во двор, запер калитку. Но старый друг продолжал безобразничать, на забор прыгать. Только к вечеру успокоился. А утром — по-настоящему утром, еще солнце не взошло — вдруг начал выть. Тоскливо, словно на покойника.

Старик проснулся, заорал:

— Заткнись, образина!

А Нолик морду в потолок вскинул и не унимается. Дед Кирилл в него и тапкой, и палкой — все без толку. К десяти утра нервы не выдержали. Оделся. Собаку бросил в доме. Пошел к соседям. Долго жал в домофон — тишина. Хотя машина точно не выезжала, их грунтовка разбитая — лучший в мире следопыт. И человеческих следов не видать. Почему не открыть-то? Брезгают с деревенскими общаться?

Вернулся домой. Нолик посмотрел грустно и снова завыл. Дед Кирилл поморщился.