— Это хорошо… — Иван прижимается сильнее, и я понимаю, что ошиблась! Неправильно ответила! Надо было: «Болит, очень болит»! Потому что его объятия и его твердость недвусмысленно намекают, что сейчас ничего не мешает. Продолжить.

— Нет… — не знаю, каким образом у меня получается это выхрипеть, потому что Иван не только прижимается, он еще и активно целует, прикусывает шею, жестко, грубовато. И невероятно сладко. И мое тело, теперь уже сполна оценившее, каково это — быть с этим мужчиной, просто плавится в полной боевой готовности! И лишь мозг, буквально секунду назад очень даже жестко охладивший, давший полное осознание себя в этой ужасной ситуации, сопротивляется.

Я закрываю глаза, чтоб не видеть взгляда Ивана в зеркале, не смотреть, как он меня целует. И повторяю:

— Нет.

Иван останавливается, но не отпускает.

Дышит тяжело в шею.

Стоя с до сих пор закрытыми глазами, я чувствую его взгляд на себе.

И вздрагиваю, когда он приказывает:

— Посмотри на меня, Алина.

Подчиняюсь. Конечно, подчиняюсь, глупая, безвольная… Слабая.

Его взгляд темен. Так темен! Так жесток!

Я каменею в его руках, не могу оторваться, не могу перестать смотреть.

— Почему? — роняет он холодно, давит тоном и взглядом, — стыдишься?

— А ты как думаешь? — получается горько, безрадостно.

— Не надо, Алина, — отвечает Иван, — если кому из нас и стыдиться, то мне. Я на себя все возьму.

— Что — все? — я начинаю задыхаться от происходящего, от его близости, его тона жесткого, и своей глупой слабости, осознания, что не могу ему противостоять. Больше — не могу.

— Все это, — после долгой паузы отвечает Иван, а затем разворачивает меня лицом к себе, подхватывает под ягодицы и сажает на стиралку!

Ровно в ту самую позу, в которой брал меня в первый раз!

В одно движение буквально, так легко, играючи, стаскивает с меня халат, раздвигает ноги, прижимает к себе… И закрывает мои раскрытые в крике губы тяжеленной жесткой ладонью, перед тем, как сделать рывок вперед.

— Тебе не о чем переживать, — шепчет он, неистово стискивая меня, сводя с ума своими движениями, горячим телом, оглушающим напором, — не о чем… Я все… Возьму… На себя… И тебя… Тоже…

На этих чудовищных словах, смысл которых постичь сразу невозможно, я и отключаюсь от реальности, погружаюсь в привычный безумный морок, умираю в жестких руках своего персонального дьявола-искусителя, такого жестокого, такого сильного. Такого бессовестного.

Он делает со мной все, что ему хочется, и никакого сопротивления больше не получает.

Потому что ничего человеческого во мне больше нет.

Когда через полчаса я выхожу из ванной, едва держась на подрагивающих ногах, Иван уже успевает переодеть Севу и готовит на кухне завтрак.

Я не могу на них смотреть. Ни на мужа, ни на Ивана. Не могу разговаривать.