Полное и безоговорочное обладание. Леша прикусывает меня за шею и до боли сжимает руки на моих ногах. Невероятная услада для ушей слышать его тихие стоны и тяжелое дыхание в унисон с моим. Ощущать нетерпеливые прикосновение и грубые ласки, воспламеняясь от каждого движения, как спичка.

– Лан, – отстраняется Рысев, заставляя посмотреть ему в глаза. – Прежде чем мы переступим эту грань снова, я хочу, чтобы ты знала...

Вот только мне совершенно не до разговоров! В теле   зверский голод и пустота, которую невероятно хочется заполнить. А низ живота так ноет и скручивает спазм желания, что мысли совершенно не хотят собираться в кучу, а хаотично пляшут в голове.

– Заткнись, Рысев, – перебиваю не своим, ужасно хриплым и максимально не нежным голосом. – Я хочу тебя, Леш, – открываю глаза всего на доли секунды, попадая в плен его темных кофейных глаз.

– Я люблю тебя, котенок, – не мешает мое признание Рысеву договорить то, что он собирался. И... от этого, такого интимного и родного для меня ""котенок"", в сердце простреливает тупая, ноющая боль, а по телу прокатывается, накрывая волной, вся нежность, что я испытывала, испытываю и буду всегда, кажется, испытывать к этому мужчине.

Вся та феерия чувств, что роились в груди, накрывает. Уносит куда-то в космические дали от того, что я слышу  те слова, о которых столько лет мечтала.

– Люблю. И тогда любил, – покрывает торопливыми поцелуями лицо Рысев, нашептывая себе под нос, – ты нужна мне, Лан. Вы с Лясей мне нужны… Клянусь, больше никакого вранья и недомолвок. Хватит. Наелись уже оба… – вздыхает Леша, с каждым словом говоря все тише и тише. – Я хочу будущего с тобой.

Я люблю тебя.

Леша усаживает меня на тумбу в прихожей и ждет.

А я, чтобы просто позорно не разреветься от счастья, снова затыкаю все слова поцелуем. Трясущимися от возбуждения руками стягиваю с него эту ужасно мешающую куртку и заползаю пальчиками под край футболки. Из груди вырывается стон уже от одного только прикосновения к его рельефному голому торсу. От того, что я могу очертить пальчиками каждую впадинку, каждую ямочку. А осмелев, так и провести ногтями, оцарапывая и вышибая из мужской груди рваный выдох, который я тут же ловлю поцелуем. А когда его ладонь пробирается к моей груди, сжимая сквозь ткань топика, спина выгибается, и приходится до крови закусить губы, чтобы не издать протяжный и бесстыдный стон наслаждения. Мои пальцы путаются в его темных волосах, а затылок упирается в стену, когда его губы опускаются на шею, и я слышу:

– Мулька, я кочу пить."

"Воуч! Как будто в ледовитый океан окунули, и я замираю. Мы оба замираем, когда за спиной Рысева, в детской, слышится торопливый топот маленьких ножек, и косимся друг на друга с легкой растерянностью двух безумцев, которым напрочь снесло крышу.