— А почему ты в школу в Москве ходил, а не в своем Жуковском?

— Бабушка в Москве жила, а дома меня в школу некому было водить. Все же работали. Вот я в Москве и учился.

— А зачем к тебе приезжал… префект полиции?"

"Потапов задумчиво жевал. Сообщать Марусе о том, что капитан приезжал спросить про его записку, адресованную Дине, он не стал.

— Он сказал, что я должен за тобой смотреть. Как я понял, у него ничего не клеится, и он просит нас быть осторожнее.

Из-за того, что Потапов сказал “нас”, Маруся пропустила мимо ушей все остальное. Почему осторожнее? Зачем осторожнее?

— Маня, ты бы подумала, кто может так тебя ненавидеть, чтобы убить. А? Может, ты с кем-то дружила или встречалась?

— Только с Димочкой Лазаренко, — сказала Маруся, и Потапов перестал жевать, — но это было давно.

— Ты дружила с Димочкой?

— Нет. Но я его сильно любила. И даже Федора родила.

Потапов помолчал.

— То есть Федор — сын Димочки?

— Да.

— И Никоненко об этом знает?

— Да.

— И, насколько я понимаю, Димочка и есть твоя самая большая любовь. Помнишь, ты мне говорила?

— Да.

— Что ты заладила — да, да! — сказал он раздраженно и сунул свою тарелку в раковину.

Пока ее “большая любовь”, о которой он все время помнил, не имела ни имени, ни облика, она его как бы не касалась. Когда выяснилось, что это Димочка Лазаренко — Димочка, с его многозначительными усмешками, с его холеным лицом, с его замашками знаменитости! — Потапову стало противно.

Он говорил себе, что ему не может быть до этого никакого дела. Его не касается ни прошлая, ни настоящая, ни будущая Марусина жизнь. Он здесь, пока… пока ей нужна защита, а потом он вернется обратно. К Зое. К себе.

Черт, не нужно было сегодня ее целовать, но ему очень захотелось. Он странно чувствовал себя в ее квартире — спокойно и на месте. Он так чувствовал себя только дома, у родителей.

Он начал играть в эту игру в тринадцать лет и не переставал играть никогда. Он играл на работе, играл в высоких кабинетах, в постели с Зоей и всеми ее предшественницами, у которых было разное назначение — с одними он получал светский лоск, с другими укреплял позиции, с третьими просто развлекался. Играть было легко или трудно, в зависимости от состава труппы, но играть нужно было всегда. И только в Маниной квартирке, среди бедных стен и школьных тетрадок ее сына он не играл. Просто жил. Вернее, у него получалось просто жить.

Может быть, именно потому, что он знал совершенно точно — скоро все это кончится. Навсегда.

— Значит, Димочка, — самому себе сказал Потапов, — ну и ладно.

— Что ладно, Митя? — спросила Маруся осторожно.

— Ничего, — ответил тот, — не обращай внимания.