У меня кличка была “моль облезлая”. Я такая и была. Тамарка меня жалела и из жалости со мной общалась. А потом Алина появилась, и мне стало на все наплевать.

— Кстати, как она появилась?

— Очень обыкновенно. На лыжных соревнованиях. В Нескучном саду катались сразу несколько школ. Я упала и сломала лыжу. Все мимо проехали, а она остановилась, и мы с ней кое-как до финиша доковыляли. Я ногу растянула, а за ней Аркадий Петрович на машине приехал. Они меня забрали домой, и Людмила Николаевна меня компрессами лечила. Вот и все. А потом они меня взяли… к себе. У меня плохие отношения были с мамой, и они меня жалели.

— Добрые какие, — не удержавшись, едко сказал Никоненко.

— Добрые, да, — вскинулась Маруся, — они замечательные люди, каких мало. Я, например, больше таких не знаю.

— Вы все-таки подумайте, — попросил Никоненко, — вспомните, может, вы вместе куда-то ходили и кого-то встречали.

Маруся обещала подумать и вспомнить, но как-то неуверенно, так что капитан сразу понял, что ее воспоминания — дело гиблое.

Кто-то что-то говорил ему об этом, но он никак не мог вытащить из памяти, кто именно, что и когда. Просто тогда он не придал этому значения, а следовало бы придать.

Он приедет вечером домой, выпишет на бумажку всех, с кем разговаривал и виделся, и станет вспоминать по очереди. И вспомнит. Он профессионал, хоть в этом и сомневался полковник Печорин."

"Дина появилась в его кабинете, как будто выкристаллизовалась из весеннего воздуха, свежего ветра и родниковой воды. Не помогая ей, он смотрел, как она снимает длинное невесомое светлое пальто, как улыбается, как садится, как осторожно ставит на вытертый паркет безупречные ноги в безупречных туфлях, и странная мысль пришла ему в голову. Алина Латынина и Дина Больц были “одной крови”, одного класса и даже казались похожими друг на друга, но Дина не вызывала у капитана никаких эмоций, кроме профессионального охотничьего интереса. А об Алине он даже думать спокойно не мог, не то что уж смотреть!

Пропали твои благие намерения, капитан, подумал он со вздохом. Не будет у тебя вечером никакой работы. Будет одна Алина Латынина.

— Дина Львовна, — сказал он, когда Больц устроилась с наибольшим комфортом и выложила перед собой на стол крохотный мобильный телефон и тоненькую пачку сигарет “Вог”, — расскажите мне, пожалуйста, что за инструкции были в вашей записке к Дмитрию Лазаренко.

Наверное, она готовилась к разговору, потому что совершенные губы сжались только на секунду. Она готова, но ей неприятно, вот что означали эти сжавшиеся губы.

— Да никакие это не инструкции, Игорь Владимирович, — сказала она легко, — это была просто записка. Димочка давно меня не видел и весь вечер от меня не отходил, и надоел мне ужасно, и я ему написала, чтобы он уезжал, потом поговорим.