Теперь каждый норовил усовершенствовать свою игрушку, и она усложнялась, а когда к охватившей всех игрушечной лихорадке подключился кузнец, то терпению Милославы настал конец и она использовала по назначению хворостину, чтобы попотчевать ею Дуню и Ванюшу:

— Вся деревня из-за вас занимается не пойми чем! — ругалась она. — У всех работы невпроворот, а люди забавой заняты! Как они потом перезимуют, если сейчас ничего не посеют? — взывала она к совести детей, а Ванюша смотрел на Дуню и копировал её поведение.

— Вы что же это натворили, а? — в сердцах воскликнула Милослава и отбросила хворостину.

Дуня вздыхала, морщилась, но терпела. Не то чтобы она считала себя виноватой, но что-то они все погорячились и увлеклись.

И зря она Ванечку назначила креативным дьяком. Она объяснила ему и другим, что креатив — это по латыни творчество, а дальше по примеру деда и других дьяков, возглавляющих свои приказы брат стал креативным дьяком, а вся деревня само собой как бы его приказ.

Ванечка воодушевился и шумным галчонком носился по всем избам, распространяя идеи творчества, расширяя кругозор сотрудников и побуждая всех к обмену опытом.

Ну вот как-то так и случилась творческая эпидемия.

Брат и сестра молча вынесли вложение ума через порку и, притихшие, потащились в сад. Но горевали там недолго — во дворе вдруг началось оживление, и кто-то крикнул, что в имение въехал отец. Да не верхом, а на своём вездеходе!

В этот раз его тащили лошади, но сбежались все, чтобы посмотреть на эту страхолюдину.

— Я не один! — громко возвестил молодой боярин. — Встречайте гостя! Боярин Харитон Алексеевич!

Дуня первая сообразила, кого видит.

А пока Милослава подносила ковш и церемонно раскланивалась с гостем, на порог выбежал юный Иван Харитоныч. Отец и сын крепко обнялись. Все сделали вид, что не видят повлажневших глаз взрослого мужчины и мальчишки.

А дальше всех ждало застолье. При постороннем человеке женщины сели за отдельный стол, но это не мешало слушать им мужские разговоры.

— Машенька, спой нам! — попросил Вячеслав дочь. — Услади наши души.

Все одобрительно загудели. У старшей дочери боярина был сильный и проникновенный голос.

Маша раскраснелась, посмотрела на мать, но та успокаивающе улыбнулась и дала знак принести гусли.

Инструмент явно был подготовлен к застолью, так как искать не пришлось.

Наряженная в полное облачение Милослава лебедушкой проплыла по горнице, села на скамью у окна и начала перебирать струны. Раздалась приятная мелодия, а следом Маша запела: Слушай радость одно слово,

Где ты светик мой живешь…

Все женщины в доме подхватили муторную путанную песню, и только Дуня сидела, да думала, что скоро ей ехать в монастырь и расписывать стены.