Но куда? К тому же снова надо было думать о еде…

* * *– Бедный пацан! Надо думать, с самого начала ему особенно несладко пришлось, – Ленка затянулась сигареткой, украдкой глянула на часы. Видимо, прикидывала, где сейчас находится Демократ. – Как он тогда же не оказался в детприемнике – мне лично непонятно.

– Звериная осторожность, вывезенная с Беломорья. Его тогдашнего надо сравнивать не с городскими детьми-беспризорниками, а с бродячими кошками, собаками, подвальными крысами. Легко ли человеку поймать дикого городского кота? Вот именно. Для этого самому надо быть… ну, я не знаю, Шариковым, что ли… Шариковых – государственных служащих по Кешкину душу не нашлось.

"

"Разумеется, его ловили, когда он воровством добывал еду. Однажды у хлебного ларька избили чуть ли не до полусмерти. Потом он отлеживался в берлоге какого-то околовокзального, гуманистически настроенного бомжа, который представился ему как дядя Блин. Этот Блин как-то научил Кешку самым основам городской бездомной жизни, а потом – внезапно помер прямо у мальчика на руках, выпив вместо водки какого-то суррогата. В те годы, как ты помнишь, его было едва ли не больше, чем настоящего спиртного.

Кешка каким-то диковинным, языческим образом захоронил дядю Блина в том же подвале, в котором они жили. Думаю, что твои собратья-оперативники, обнаружив впоследствии труп и встретившись с Кешкиными представлениями о похоронных обрядах, немало поломали себе голову: что бы это значило? Не действовала ли здесь какая-то секта?

После смерти наставника Кешка решительно покинул окрестности Московского вокзала и переселился в исторический центр города…

Глава 9. Кошачье счастье

(Вадим, 1996 год)

С некоторых пор Вадим терпеть не мог слово «рефлексия».

Оно представлялось ему похожим на огромного рака с разноразмерными клешнями, которыми тот стремится грубо отхватить что-то мяконькое, тонкое, беззащитное. От самой ассоциации тоже ощутимо мутило, а самым противным казались даже не опасные клешни, а маленькие выпученные глаза на стебельках, которые гибко вращались и целлулоидно поблескивали в полутьме.

За окном второй час подряд с унылой безнадежностью падают мокрые крупные хлопья ноябрьского снега. Если смотреть из окна наверх, то на фоне неба хлопья кажутся черными.

Как будто бы там, наверху, сгорело что-то очень большое, и теперь вниз хлопьями сыплется влажная сажа. Открыв форточку, можно послушать, как снег, падая, тихо шуршит. Вместе с шуршанием в форточку вползает тяжелый холодный воздух и почему-то запах огурцов. Полосатый Скотт встает на подоконнике на задние лапы, нюхает огурцовый снег и царапает когтями оконную раму.

Сквозь танец снежинок мерещится гибкая танцующая фигурка. Об этом думать нельзя.