Да ты никак поп? Какого черта сразу-то не сказал! Вот татарина окрестить надо.— Крыгин захохотал, повалился на спину, задрыгал ногами.

В обитую жестью дверь загрохотал ключом надзиратель. Прекратите, мол, шум.

— Не богохульствуй,— сказал Савоха и уставился в угол.

Да, впрочем, не надолго. По натуре общительный человек, он уже через час мирно беседовал с Крыгиным. Объяснил ему, что он церковнослужитель, но не священник, а дьяк. Попал в заключение за веру.

— Как это?— не понял его собеседник."

"— А так. У нас в селе церковь закрыли, кресты золоченые антихристовы дети поснимали. Ну,‘наши прихожане возмутились, решили им насолить. Колхозную ригу с зерном подожгли. А местное НКВД на нас с отцом Николаем возвело напраслину: подстрекали, мол. Батюшке господь помог скрыться, а меня взяли.

Ятаров помалкивал. Он знал всю подноготную дьячка Стюхи, но вида, конечно, не подавал. Он вроде бы даже и не заинтересовался его рассказом, вез ходил, ходил по камере из из угла в угол.

— Слушай, как тебя, Татаров...

— Ятаров.

— Слушай, Татаров-Ятаров, перестань ходить, уже в глазах рябит.

Камил полез на нары, сел, скрестив ноги.

— А почему он все время молчит?— поинтересовался дьяк.

— Все думает, как его будут расстреливать.

— Да ну!

— Вот тебе и ну. Целый поезд с тракторами с рельс спустил. Краем уха слышал, надзиратели на прогулке говорили.

Ятаров безучастно смотрел в угол.

Назавтра, знакомясь с камерой, Савоха обнаружил в углу «случайно» отошедшую широкую половицу. Постоял, покачался: пружинит; Камил не смотрел в его сторону, но заметил интерес Савохи. А тот лег на нары, задумался. «Обдумывает,— догадался Камил.— Взвешивает, сказать или не сказать этому балаболке Крыгину». В дверях загремели ключами.

— Крыгин! Собирайся с вещами!

— Во! На этап! На какой курорт отправите, гражданин начальник?

— Не разговаривать!

— Позвольте откланяться!— Любитель бриллиантов сделал реверанс и исчез за дверью.

Савоха зашептал через минуту:

— Послушай, парень, а не уйти ли и нам отсюда?

— Как уйдешь?— отозвался Ятаров. Савоха подумал, что этот натворивший бед молокосос не прочь будет принять участие в его затее.

Ночью они уже рыли. Рыхлили слежавшийся грунт: большим гвоздем, извлеченным из половицы. Землю раскидывали там же, в подполье, благо, камера была на первом этаже старенького двухэтажного домишки.

Работали по очереди. На нарах — для смотрящего в глазок — лежит «манекен»— свернутое наподобие лежащего человека одеяло. Если в дверях загремит ключ, свободный от работы должен быстро пройти к порогу, чтобы прикрыть обзор камеры. Другому потребуется всего несколько секунд, чтобы вынырнуть из-под стены и поставить на место доску. Но такое случилось единственный раз. Часов в одиннадцать вечера — внезапный звон ключа в двери.