Пусть по кабакам и торгам ходят и напоминают, каково людям до царствия Иоаннова жилось. И татар, и кормления, и вольницу боярскую пусть хорошенько напомнят. Стрельцам пусть про их волю, землю и службу напомнят. Сядет вместо Иоанна Старицкий — потеряют и то, и другое, и третье. По церквам пусть сказывают, как ляхи со Старицким явятся и по своему обычаю гонения на истинную веру устроят. Прочему люду напоминайте, что Старицкий по обычаю польскому жить желает. Чтобы смерды рабами были безвольными, чтобы лях любого зарубить мог безнаказанно ради развлечения, чтобы суд был не русский выборный, а польский помещичий.

Как пан скажет, такова и воля.

— Зачем тебе это, княже? — не понял боярин Скуратов.

— Затем, что вашим мольбам остаться государь не поверит. Вы ведь, хлопцы, почитай, уже братия монашеская. И просьбу люда черного он тоже не послушает. Он отрекается, дабы усобицы между простолюдинами и знатью не случилось. Нужно, чтобы к нему с поклонами нижайшими сами бояре думские приползли. Чтобы именно они повинились. Вот тогда Иоанн точно никуда не денется. Он повинившихся любит. А коли сами князья и бояре остаться попросят, тогда на усобицу уже не сошлешься.

Всем миром поклон нужен. Государю от всего мира: и от служивого сословия, и от простого, и от боярского.

— Как же, поклонятся они! — не поверил кто-то из опричников. — Им царское отречение токмо в радость!"

"— Поклонятся, — уверенно кивнул Зверев. — Коли поймут, что без царского согласия люд московский порвет их в куски мелкие на месте, то еще как поклонятся. На коленях ползать станут.

— Пойдет ли люд черный? — так же неуверенно повторил тот же голос.

— Еще как пойдет! В Москве одних стрельцов десять тысяч, да вас с холопами столько же, да еще каждый из московских обывателей хотя бы двух-трех, но убедит.

Против такой силы боярской Думе ни за какими тынами не отсидеться и никакими холопами не оборониться. А если отсидятся думские бояре, то тогда, монахи, вам и правда только на паперти и место! По коням, служивые, по коням! Каждая минута на счету!

— А ты, княже? — задержался Малюта.

— А я спать. Я что, деревянный, сутками подряд без сна и еды туда-сюда носиться? И ты отдохни. Мыслю, дня за три-четыре все решится.

На богатом постоялом дворе справа от ворот слободы Андрей проспал почти сутки, после чего еще несколько дней напролет занимался с холопами рубкой на бердышах, на саблях, на рогатинах, игрался ножом и кистенем.

Он слишком нервничал, чтобы спокойно читать, писать письма или даже сидеть и пить вино. И иного выхода своему беспокойству не видел.

В день святого Феодула[15] на постоялый двор заявился боярский сын Скуратов и, расплывшись улыбкой кота, укравшего кусок вырезки, сообщил:

— Тебя, княже, государь к себе кличет.