Однако тут боярин Ефим по случаю приезда предложил отпробовать его «алфавит»: анисовую, березовую, виноградную, голубичную, дынную, ежевичную… и добрались до яблочной служивые только к вечеру третьего дня. К этому времени бояре выяснили, что в Гишпании их сожгут обоих: Рогодина за православие, а Сакульского за колдовство; что англичане суть разновидность морских татар: сами ничего не делают, а живут разбоем, грабя суда трудолюбивых гишпанцев; что гишпанские вина лучше всех прочих вин, а русские меда лучше любых медов иных, но «алфавит» — всему голова на всем свете; и что брюква с репой уродились у обоих помещиков равно, а вот рожь под Тулой никто не высевает.

А так же то, что оба они теперь лучшие друзья. И коли не удастся породниться через Гишпанию — можно найти и иные пути для крепких уз.

Как следствие — застряли князья в гостях не на неделю, а почти на месяц и обратно в Москву отправились уже по первому снегу. Добрались ко дню Павла и Варлаама[12], неспешно отдохнули. Писать письмо дядюшке о поездке на смотрины Полина села только через неделю, и еще неделю его буквально творила, задумываясь и советуясь едва ли не о каждом слове.

Андрей ее не торопил — он тоже никуда не спешил. Втянувшись в размеренную и неспешную обыденную жизнь не связанного службой русского помещика, князь Сакульский дожидался возвращения из поездки в имение и вдоль южных рубежей Руси князя Михаила Воротынского, дабы узнать о мыслях умного и опытного воеводы…

…Пока вдруг на двор не влетел всадник на покрытом кровавой пеной коне и, в нарушение всех правил приличия, спешился возле крыльца, стремительно взметнулся по ступеням.

Расталкивая холопов, боярин забежал на второй этаж, без стука ворвался в светелку князя Сакульского, в то время как раз торговавшегося с мордвинским купцом о доставке колотых дров. Запас на подворье не пополнялся уже несколько лет, и Зверев прикинул, что доставка издалека дешевого леса, несмотря на хлопоты, выйдет заметно дешевле, чем покупка его же на московском, извечно дорогом торгу.

Тут хлопнула дверь, ввалился запыхавшийся донельзя незваный гость и, удерживая равновесие за створку двери, с трудом выдохнул:

— Царь… Отрекается… Постриг принимает…

— Боярин Скуратов? — узнал вестника Андрей.

 — Малюта?

Тот не ответил, тяжело дыша. Князь обошел его, крикнул в коридор:

— Эй, кто-нибудь! Крынку кваса сюда и угощение в трапезной соберите!

— Уходит… Из мира… — собравшись с силами, повторил боярский сын.

— Это я уже понял, боярин, — кивнул Зверев. — Ты отдышись, попей с дороги. Сейчас за обедом посидим, все и расскажешь. Холопы тебя умыться отведут, да в трапезную. Я сейчас подойду.