Так какое право она имеет сейчас ничего ему не объяснять и отделываться короткими «не хочу»? Вот только как объяснить и что объяснить, если она сама ничего не понимает?

Настя решительно откинула одеяло и потянулась за халатом.

– Леш, я не понимаю, что со мной. Расколбасило меня не по-детски, – жалобно произнесла она. – Все тело ноет, и суставы, и мышцы, и голова очень болит. Но это точно не грипп, ты не бойся, я тебя не заражу.

– Я и не боюсь, – спокойно ответил Чистяков. – Просто не люблю, когда ты начинаешь врать. Меня это сразу напрягает.

Настя, не успевшая отойти от кровати, обессиленно опустилась на одеяло.

– Как догадался, что я вру? – спросила она тихо.

– А то я тебя не знаю, – усмехнулся он. – Я же не полный идиот, чтобы за сорок с лишним лет ничего в тебе не понять. Что на нуле, силы или желания?

Она подумала немного, прислушиваясь к себе.

– Желания.

– А силы?

– На плюс одну десятую.

– Одной десятой вполне достаточно, чтобы почистить зубы и умыться. На подвиги, конечно, не хватит, но до ванной доползешь. Давай, старушка, жду тебя на кухне, будем разбираться с твоими обнуленными желаниями. Я творог принес и сметану, пока ты умываешься, сырнички пожарю.

Настя никогда не понимала, как ему это удается: самыми обычными словами и действиями приводить ее в чувство, заставлять не концентрироваться на негативе, переключать внимание на что-то очень простое, но радостное. Радостным фактором в данном случае были вовсе не сырники, при одной мысли о которых ее начало подташнивать, хотя у Лешки они всегда получались очень нежными и вкусными. Зато его слова «будем разбираться» – как внезапное солнышко, проглянувшее сквозь плотные тяжелые темно-синие тучи. Просто и радостно. Она не одна. Они вместе. И ему не все равно.

С умыванием она худо-бедно справилась и с сырниками тоже, хотя жевала с трудом и глотала через силу. Но желание не обидеть мужа оказалось сильнее: он старался, сходил с утра в магазин, приготовил, чтобы ее накормить. Сам он гораздо больше любил творог в натуральном виде, даже без сметаны, и если бы не Настя, вообще заморачиваться не стал бы.

– Теперь скажи мне, только честно: от чего тебя так прибило? – спросил Чистяков, когда она сделала первый глоток кофе. – От того, что тебя подозревали в убийстве? От того, что из тебя сделали разменную фигуру? Или от того, что тебя посчитали некондицией для молодого любовника?

Ах, если бы она сама это понимала!

– Наверное, все вместе. И первое, и второе, и третье – впервые в моей жизни. Меня за годы службы много в чем подозревали, но не в убийстве. И подставляли меня, и использовали тоже неоднократно, но никогда – так грубо. А насчет молодых любовников… Лешик, ты же знаешь мое отношение к романтическим историям. Это не мое. Мне неинтересно.