В ту ночь они здорово повздорили, и Любка к нему неделю не приходила.

«Ну и ладно. Перерыв тоже неплохо», – обиженно думал Иван и не смотрел в ее сторону.

* * *Нинке в Москву он позванивал, конечно. Но именно позванивал – примерно раз в полгода. Голос у Нинки был грустный, потухший.

– Все надоело, Ванечка. Зачем живу, зачем небо копчу?

Он уговаривал ее приехать. Нинка отказывалась:

– Сил нет, желания нет и вообще ничего, Ваня, нет.

Любка сообразила собирать Нинке посылку – персики, груши, виноград, копченая тюлька. А однажды посылка вернулась – адресат выбыл. Коробку вскрывать не стали, сразу выбросили – и так все понятно: гнилье.

Выпил в тот вечер он крепко. Всех было жалко – несчастную Нинку, себя, Любку и Асю.

Паршивое настроение, оттого и тоска."

"С сестрой переписывались часто. Ленка подробно рассказывала о девочках, о Петровиче, о новой квартире и, конечно же, о работе. В каждом письме требовала подробностей: как здоровье? Как нога? Иван отписывался сухо. Хвалиться было нечем.

Пейзажи свои любимые Иван по-прежнему писал: шел вечером к морю, раскладывал мольберт – и все забывалось, все отпускало.

Однажды посадил Асю на стул и попробовал лепить. Замочил пластилин в горячей воде, разложил стеки и… испугался. Но пальцы, как ни странно, все помнили – сам удивился.

Асин бюст, точнее – портрет, вышел на удивление точным – чуть склоненная голова, задумчивый и рассеянный взгляд, непослушная прядь волос, падающая на плечо. Ася смотрела на портрет и на могла отвести глаз.

Подошла и Любка. Сначала ошарашенно молчала, а потом усмехнулась и выдала:

– Ну, Иван, ты даешь!

– Нравится? – смутился он.

Любка задумалась:

– Нравится, не нравится… Не знаю. Да, похоже. Аська здесь как живая, даже страшно становится. Но как-то чудно.

И тогда он спросил:

– Попозируешь? Слеплю и тебя, Люба!

С минуту подумав, Любка отказалась:

– Нет, Ваня. Меня не надо. Сейчас не надо. А вот помру – там и слепишь. И на могилке поставишь. Только из мрамора, Вань! И самого белого! – рассмеялась она.

– Дура ты, Любка, – поморщился он. – Ну что ты такое говоришь!

Но сердце отчего-то заныло.

В сентябре начинался бархатный сезон. Разъезжались суетливые, крикливые мамаши с вечно орущими детьми, и на их место прибывали люди спокойные, немолодые.

Были среди них и семейные пары, прожитые годы которых сделали их почти братом и сестрой, так они были похожи. Были и молодящиеся мужички, стыдливо прикрывающие плеши на затылке полотняными кепочками и втягивающие появившиеся животики. Их было два подвида, как шутил Иван, – одинокие и с барышнями.

Разумеется, барышни были моложе своих потрепанных кавалеров. Скромный курортный поселок для любовников был просто раем – здесь можно было не опасаться случайных встреч со знакомыми.