Сидел в машине.

Дышал. Вспоминал все то, что мне вбивали с детства о спокойствии! Остужал бурлящую кровь. Заставлял руки подчиняться приказу, а не дергаться, чтобы придушить.

А вошел, и пелена на хрен накрыла."

"Опять ложь. Опять! Снова и снова это проклятое вранье! Эти глаза, что так умело притворяются! Так умеют играть то, что ей нужно! Эту проклятую любовь!

И ведь знал! Знал всегда, что ее на свете не бывает!

Разве пример с Наиной и отцом меня этому не научил, пока еще был подростком? Прекрасно дал увидеть, чего стоит бабья продажная сущность! И как она способна своим лукавством свести с ума даже такого стального и непробиваемого, как отец!

Врала, а в глазах все та же любовь плещеться.

Та, которой нет. И не было в помине!

Даже страх, проклятая лгунья, сумела за этой игрой спрятать!

Слишком уверена в себе? В своей власти надо мной?

Но ни хера! Нет. Нет больше у тебя никакой власти! Ты просто маленькая. Продажная дрянь!

Поднялся наверх, к себе. И хохотал во все горло. Опрокидывая внутрь новую и новую бутылку виски. Расхаживая по комнате, как дикий раненый зверь.

Одуревший от боли. А, значит, способный только на одно.

Убивать. Крушить. Растерзать и разложить на косточки!

Блядь, я бы даже понял, — осознаю, отшвыривая в стену новую опустевшую бутылку.

Ведь самое дикое. Самое дурное.

Что я бы понял ее!

Выживала девочка. Как могла выживала.

Да, сестра курвой оказалась. Спасала никчемные, ни хрена не стоящие жизни дрянной семейки! Да и свою, чего уж, таить, под шумок.

Не готова она была стать выкупом. Принять свою будущую участь. Спасала как могла.

Нашла единственный способ. Лукавый. Женский.

Нежностью. Слабостью. Глазищами и красотой своей запредельной меня смягчить.

Ненавижу. Ненавижу, когда собой. Телом, душой, словом, — какая на хрен, разница, чем торгуют.

Ненавижу и презираю. Только сапогом по таким и пройтись.

Но, блядь. Вот сейчас отчетливо. Очень ясно понимаю.

Я бы простил. И, блядь, даже прощу!

Если. Она. Скажет мне правду!

И кулаки сжимаются. И не орать, вопить. Выть хочется!

Я же блядь, не люблю ее. Даже больше, чем дышу. Неееет! Она важнее крови для меня. Важнее воздуха. Она, блядь, все! Коджа, внутренности, вены. Все, на хрен!

Признается, что врала, — и, блядь, я же тут же подохну!

Захлебнусь собственными кишками.

Всем, что тут же во мне истлеет и начнет мертвечиной тхнуть.

Захлебнусь.

Истеку на хрен, кровью.

Но обманываться ради подобия жизни не по мне! Лучше пусть так. Резким. Мощным ударом.

Чем это поганое! Дешевое вранье!

За которое ненавижу. Так же бешено, как и любил. За которое ее снова и снова придушить готов. Душить и трахать, пока она бьется в конвульсиях. И кончить, вобрав в себя ее последний хриплый вздох. Последнюю судорогу ее лживого тела!

Твою мать!

Херачу кулаком по дубовому столу.