Подошли Ксандр с Кондратом.

– Как думаешь, Юрий, что с этим делать? – Кондрат показал головой на пленника, понуро сидящего на палубе со связанными руками.

Треволнения ночи уже прошли, больше нас с берега преследовать никто из татарской ватаги не будет, только пленный в живых и остался.

– А давайте его отпустим, вишь, смирный какой теперь, да и веры нашей, – предложил я."

"Ксандр крикнул Илье на ушкуе – чтоб пленного к нам на берег свели.

Подвели татарина. Не ожидая ничего хорошего, он обреченно озирался по сторонам, в черных глазах были тоска и страх.

Ксандр показал Илье взглядом на связанные руки, и кормчий ножом перерезал веревку.

– Ступай себе и впредь не чини дурного людям торговым, – подтолкнул его в спину Кондрат.

Татарин, еще не веря в освобождение, топтался на месте, разминая руки, потом взвизгнул, сорвался с места и скрылся за деревьями.

Я выдохнул с облегчением. И в возмездии мера быть должна, не взяли грех на душу – и это хорошо!

А с рассветом – снова в путь, вверх по Волге. Справа и слева серели еще не покрытые зеленью берега.

Раздалось щемящее душу радостное курлыканье.

Я посмотрел вверх – над нами пролетала клином длинная стая журавлей. Вожак, рассекая крыльями воздух, вел стаю на север. Задрав головы, ушкуйники влажными от скупых слез глазами смотрели на гордых птиц, возвращающихся, как и мы, домой с теплого, но не родного юга.

Сквозь редкие облака ярко светило солнце. Прибрежные поселения оживали после суровой зимы: мужики чинили крыши изб, правили ограды; у реки баба, широко расставив ноги, полоскала белье, другая тащила на коромысле ведра с речной водой, подступившей к самым избам.

С плота, качавшегося на воде, крестьяне пытались выловить баграми проплывающие мимо бревна, удачливые вытягивали их на отмель – в хозяйстве все найдет применение. На берегу рыбаки деловито осматривали перевернутые лодчонки, горели костры, пахло смолой.

После зимнего затишья в села возвращалась жизнь. Еще немного, и весна взорвется здесь буйством цветущей черемухи, разольется окрест ее божественный аромат, сводя с ума скрывающихся в зарослях парубков и девиц. На лугах запылают огнем маки, застрекочут кузнечики, закружат воздушные хороводы беспечные бабочки, высоко в небе разольются трелью жаворонки.

Я с сочувствием вспоминал итальянцев, египтянку Малику – им неведома красота нашей русской природы!

Через несколько дней мы миновали стрелку Волги и Камы – пожалуй, самых полноводных рек в тогдашней Руси. Вдали виднелись зеленые купола минаретов за городскими стенами Казани, крепостные постройки на склоне темнеющей в дымке горы Джилантау.

Наш ушкуй бороздил воды Волги, медленно удаляясь от Казани. Показалось устье Свияги.