Если тут есть таковые — слушайте внимательно, это для вас.

Голос женский, точно — глубокий такой, звучный. Зазвучала лютня, и…

«Погадай-ка мне, гадалка,На мою судьбуРасскажи, когда я встречу милую своюПодскажи, где поживиться златом-серебром,И утешь, что все несчастьяКончатся добром!»И гадалка нагадала по руке юнцу:«Твоя жизнь, едва начавшись, близится к концу!Не увидеть тебе милой, как и серебра!Жизни линия исчезла, дальше — пустота!»«Ты — красивый и веселый,Но ведь ты — бастард,А за голову бастарда —Плата десять злат.Вижу, многим ты встал костьюВ горле — не сглотнуть,Вижу — скачут к тебе гости,Где б твой ни был путь!Знай, когда вокруг закружитСтранный хоровод,В этот миг судьба, быть может,Вдруг изменит ход:Дева, карлик и ребенокБросятся с мольбой, —— Будь готов в тот миг поспоритьСо своей судьбой».

Сказать, что я был ошеломлен — ничего не сказать. Сидел, как мешком пришибленный. И не заметил, куда подевалась эта женщина в плаще. Она будто испарилась — вот сейчас была, и тут же пропала. Магия? Наверное."

"Откуда-то я понял, что эта песня — для меня. Только для меня. Но что бы это все значило — понять невозможно.

Впрочем, предсказания тем и отличаются, что они ничего не дают тому, кто их получает. Может в этом и есть логика? Судьбу нельзя менять. Что тебе написано на роду — то ты и получишь. А если изменишь судьбу — будет хаос, будет беспорядок. А где беспорядок — там всегда кровь.

Ладно… что будет, то и будет. Сегодня я хочу напиться и трахнуть свою преподавательницу — извечная мечта всех школяров. И я эту мечту исполню. И плевать на дурацкие предсказания.

Глава 19

— Пойдем! Да пойдем же!

Я поднимаю Содию с места, закинув ее руку себе на плечи, и медленно шагаю в сторону лестницы.

У дверей в заведение ждет извозчик — я попросил официанта его «вызвать». Платье из шелка, скользкое, как черт знает что, а ко всему прочему женщина норовит соскользнуть на пол, и подол этого продукта местных кутюрье поднимается вверх, обнажая идеальную, без малейших следов целлюлита попу, ну и… все остальное с противоположной стороны. Я матерюсь, и как ни странно — по-русски, ни один язык не подходит для того, чтобы так энергично выразить свое отношение к происходящему. Как там в анекдоте? «Что говорит профессор, автор двадцати академических трудов по филологии, провалившись в открытый канализационный люк? То же самое, что и слесарь-сантехник Михалыч, разбивший при падении свою поллитру».

Одергиваю платье, чтобы прекратить слюнопад у окружающих меня мужчин, и стоически тащу свой крест по направлению к выходу. «Крест» стонет, что-то бурчит себе под нос, а из уголка рта на прекрасную грудь, практически выпавшую из декольте спускается тягучая нитка слюны, таинственно мерцающая в свете магических фонарей.