— Можешь идти? — спросил он. — Хотя это не важно. Я унесу, больше не волнуйся."

"Она пошарила взглядом. Сорванное с нее платье грязной грудой лежало в углу этой комнаты. Она помнила, как на улице мужчины не могли оторвать от ее изумительной фигуры восторженных взглядов, а их женщины зеленели от злости, но сейчас избитое и опозоренное тело невольно горбится, отчего выпячивается живот и провисает грудь…

— Смогу, — ответила она. — Я все смогу, чтобы они все подохли!

— Подохнут, — пообещал он.

Под грудой платья обнаружились ее туфельки. Она попыталась надеть, однако ступни распухли, не влезли.

Два трупа, из-под которых выползают струйки крови, в огромных ботинках. Она далеко не Дюймовочка, но все же в один такой ботинок влезут обе ее ноги…

— Выберемся наверх, — сказал он, — все будет. Любые туфли.

— А мы выберемся? — спросила она тихо.

— Мы из всего выберемся, ~ пообещал он.

— Олег!

Он улыбнулся разбитыми губами:

— Представь себе, они не знают, что я и есть тот самый, к которому они пытаются подобраться!

Она отпрянула, из ее глаз брызнули слезы.

— Ты должен убить меня!

Он удивился:

— За что?

— Я предала тебя… Они сделали мне один-единственный укол… и я рассказала им все-все! Я призналась им, какой ты крутой… я рассказала, как мы познакомились… Я им рассказала со всеми подробностями, что ты не ниже рангом, чем полковник… что-то заставляло меня болтать без остановки! Только они почему-то этим не заинтересовались!

— Ну, — протянул он успокаивающе, — сказанула… Если за предательство убивать, то пришлось бы уничтожить всех женщин на свете!.

. Нет уж, приходится мириться, приспосабливаться.

Она всхлипнула громче:

— Что ты говоришь? Разве мы… предательницы?

— До единой, — ответил он убежденно.

 — До мозга костей. Это в крови. И в этих… фибрах. Это ваша суть. Нет, за такую мелочь… даже не мелочь, а за естественное свойство женской натуры разве можно убивать?.. Мужчин — надо, но женщин…

Наконец до нее дошло, что это у него такой тяжеловесный юмор, если этот человек вообще понимает, что это, она заревела громче, распласталась на его груди, как медуза на широком камне, обвисла, плечи вздрагивали, потом затряслись, как будто раскручивались лопасти вентилятора, а слезы побежали по каменным плитам, что у

него служили грудью, промочили рубашку, скопились у пояса.

— Уходим, — повторил он настойчивее. — Здесь никого не осталось, но до соседнего сектора рукой подать. А я не хочу убивать этих парней, из каких бы стран они ни приехали.

Она взглянула непонимающе, больно сентиментален, а он подумал, что не станет же объяснять, что среди них наверняка есть его прямые правнуки или много раз праправнуки.

— Если можно убить, — прошептала она, — то надо убить…

— Ах да, — ответил он неуклюже, — да, ты права.