Правда не одну, — молчание. Затяжное. Не знает, как спросить. И самое интересное — не могу считать ее реакцию. — Дальше какой вопрос последует? Сам? Или просто заказал и смотрел? Отвечаю: заказал. Смотрел и добивал своими руками. Ну что, теперь боишься меня? — ожидал еще более затяжного молчания или еще чего похуже. Но нет.

— Учитывая мой анамнез, точнее моего, не дававшего мне покоя, бывшего мужа, мне следовало тебя бояться, еще когда ты выследил меня в лесу. А уж, когда ты появился голым в моем доме — и подавно. Но… не боялась. И сейчас тебя не боюсь.

— А чего боишься?

— Того, что могу подумать о тебе плохо и накрутить себя. Ты же зачем-то это сделал. Зачем? — совершенно детский наивный вопрос, но при этом испытывающий взгляд."

"— Моя жена и дети, как ты сказала, погибли в аварии. Но не совсем. Им помогли в этом. Вот зачем я это сделал.

Мог ли я когда-нибудь подумать, что после этих слов могу испытать облегчение? Однозначно я тронулся крышей, но я его испытываю, чувствуя на каком-то интуитивном уровне, что, сказанное мною, сыграло на маловероятный третий вариант — приняла. Ничего не говорит и смотрит не с осуждением. Думает о чем-то своем, а затем, закрывав глаза, упирается лбом в мое плечо.

— Не так я себе представляла твою жизнь, — произносит едва слышно и голос другой. Ну бля, слез мне ее еще не хватало. — Это очень… очень-очень грустно, — поднимает на меня свои глаза полные слез. — И плохо, что я воспринимаю это все… нормально.

— Ну, признаться, я давно понял, что ты не самая нормальная.

— Не самая. Я тоже убила человека. Не так, как ты, конечно, но я виновата.

— Ты сейчас шутишь?

— Нет. Когда я была в интернатуре, нас забросили на ужасную базу. Там врачей почти не было. И даже простых лекарств. Все покупали родственники больных. И мы все сами делали, вчерашние студенты. Без какого-либо контроля. Я неправильно лечила деда с пневмонией. Довела до реанимации. И он там умер. И это точно моя вина.

— Ну нормуль, два убийцы в одном доме — всяко лучше, чем один. В одной очереди будем стоять в ад.

— Прекрати.

— Ну давай грузиться обо всем. Ты ж не спецом его гробила, как там у вас, у врачей — свое мини кладбище. Это жизнь. А я тоже не ходил и не искал, кого же меня грохнуть. Все чики-пуки, белочка.

— Зачем ты это делаешь?!

— Что?

— Ты только что сознался, что убил тех, кто убил твою семью, а сейчас шутишь!

— Это моя фишка так абстрагироваться. А ты слезы льешь, это надо как-то прекратить, хоть белочкой, хоть чикой и пукой.

— Это так не работает, — хватается за голову. — Подожди, а ты был в той машине? — ну начинается…

— Не был, Вася.

— А тогда, когда тебе спасли жизнь? Что с тобой было?

— Значительно позже. Когда бухал по-черному, ну и нарвался на ножевое. Это уже не было связано с тем, что было в девяностых.