Все время предохраняться от скольжения, привыкать иметь под рукой страховку. Поднял ногу – взялся руками, поставил ногу – перехватись руками.

Потом был обед. Оперативники сидели во флотской столовой на берегу и трясущимися от усталости руками еле держали ложки и железные кружки с чаем. Коган ел с каменным лицом. Для того чтобы изображать спокойствие и полный контроль над собой, ему приходилось держать ложку чуть ли не двумя руками. Сосновский не переставал ежиться и крутить головой. Он посматривал на товарищей и ехидно улыбался.

– Нет, ну в принципе он ничего нового нам не показал, – заговорил первым Буторин. – Основы лыжной подготовки. В ОСОАВИАХИМЕ такому подростков учат. Да и нашим красноармейцам во время финской такое преподавали.

– То-то я смотрю, матерых диверсантов ноги не держат, – ехидно заметил Сосновский.

– Тебя, что ли, держат? – холодно осведомился Коган.

– Я не диверсант. Я за свою службу и пистолет-то в руках до войны держал лишь дома во время тренировок. Моя работа была вот этим, – он постучал себя ложкой по лбу.

– Дружи с нами, – подбодрил его Шелестов, – и ты еще многое узнаешь и многим интересным вещам научишься."

"Все четверо тихо засмеялись и снова принялись за еду. В столовой почти никого не было. Только три опоздавших офицера, от которых валил пар, когда они снимали шинели. Да седоусый пожилой человек с молодой женщиной-военврачом что-то обсуждали, запивая разговор горячим чаем.

Шелестов отложил ложку и, махнув рукой на все правила приличия, просто выпил остатки щей из глубокой тарелки через край.

– Шутки шутками, – сказал он, – но высадка и правда самый сложный момент предстоящей операции. Там, в Норвегии, все же не ледяная пустыня, там мягкий климат из-за теплого течения. Это вам не Якутия и не Северный Урал.

– И даже не Южный, – добавил Буторин. – Кстати, мы вот тут с вами щи лопаем и кашу с тушенкой. А вы знаете, что в городе вся земля, где только можно, раскопана под огороды. А вы знаете, что прошлой зимой многие люди просто не знали, где взять еду. Ее не было. Получали паек лишь те, кто работал на предприятиях. Многие там и жили – спали на ящиках в ожидании своей смены. Дома ведь топить нужно, а там теплее, в цехах-то. И похлебка бесплатная.

– Это тебе по дороге в машине рассказали? – спросил Шелестов.

– Да, те, кто пережил ту зиму, кто пережил блокаду, самые страшные ее месяцы. Вы знаете, что на базарах пытались продавать человечину, выдавая ее за животное мясо. И что расстреливали на месте тех, кого застали за этим занятием, тех, кто убивал и разделывал тела убитых на мясо. Просто как зверей пристреливали. Все тут было. И люди умирали на ходу. И в очередях за хлебом и крупой умирали. Очередь уходила, а человек оставался стоять столбом.