Гранты, наука, заезды, тачки. Быть лучшим, первым. Сливаться с машиной в единое целое. И только в этот момент дышать полной грудью. Сплошные инстинкты.

В остальное время всегда один.

И правда, как насекомое.

Хватит.

Я возвращаюсь в кладовку. Элина ахает и резко оборачивается. Прикрывается полотенцем. Полностью обнаженная.

— А, это ты, — произносит как будто с надеждой.

И меня снова несет. Глаза у нее колдовские. Губы припухшие, словно зацелованные. Она невероятно красива. Член опять в розетке, а сердце вдребезги.

— Я тебя пиздец как хочу, — просто говорю как есть. Честно.

— Давно. Все время. Сейчас, Эля, сдохну.

Пялимся друг другу в глаза. Она готова жалить на максимум, и меня это подстегивает предельно. Сердце качает кровь, состоящую из тестостерона и адреналина. Скорость такая, что еще чуть-чуть — и из пор на коже брызнет.

В груди щемит. Ну я и мудила.

Делаю шаг вперед. Эля растерянно моргает.

И отпускает полотенце.

Глава 30

Элина

Замираю.

Я так легко и естественно к нему бросилась, словно делала это всю жизнь.

Прильнула к горячей груди, прижалась, вдохнула солоноватый запах кожи, провела кончиками пальцев по шее.

Растаяла.

— Думала, ты вовсю с фанатками трахаешься.

— Иди сюда.

Платон сразу целует в губы. Жадно. Быстро. Захватывая нижнюю, оттягивая и чуть прикусывая.

Сердце колотится быстро-быстро. Я в такой острой панике, что пальцы сводит. В груди горит, в ушах бахает. Робко сжимаю его плечи, с обожанием пробегаюсь теперь по лопаткам. Таю.

Платон — точно такой же бешеный, как из машины выскочил. Я далеко была, но на мониторе показывали — глаза дикие, движения резкие. Как девчонки визжали, вы бы слышали...

Он отчаянно трется щетиной о мой подбородок, сминает всю меня грубоватой, ломаной нежностью.

Приподнимает за талию и на себя взваливает. Я полностью обнажена, и ему будто страшно нужно объять всю разом.

Теряюсь от напора. Делаю шумный, рваный вдох.

Платон отзывается эхом, будто смутившись. А потом наклоняется и, поймав мои губы своими, толкается языком.

Внутри — взрыв. Я приподнимаюсь на цыпочки и, вцепившись в его футболку намертво, гостеприимно пускаю в свой рот.

В голове вспышкой — он весь вечер с другими развлекался, я изнывала от ревности. Все плохо было. Душу жгло. Чертов победитель! Ему там все дать собирались во все отверстия! Щипаю мстительно.

Гордилась тем, как справляюсь, а теперь хватаюсь за него бешено.

Выдыхаю жалобный стон, когда Платон прикусывает кожу на шее. Он вдруг обхватывает мои щеки, фиксирует, чтобы не дергалась, и целует — глубоко, по-взрослому. Да так, что ноги слабеют.

На меня обрушивается все его нетерпение."

"Я задыхаюсь сладким ужасом, когда он подхватывает под бедра и на весу в себя вжимает.

Не помню, в какой момент избавляемся от его футболки — торопливо, отчаянно.