Помнишь всякую литературу про помещиков, Евгения Онегина? Я всегда думал: как же это они жили и ни фига не делали? Бедные, они ж, наверное, с ума сходили от безделья! А теперь я больше всего на свете хочу жить, как они. Утром просыпаться рядом с Катей, потом завтракать вместе с ней и детьми, отправлять детей в школу, а самому идти чистить снег или в доме что-нибудь чинить…

– Евгений Онегин ничего не чинил, – засмеялась Вероника. – У него для этого дворня была.

– Не важно! – отмахнулся Колдунов. – Вот слушай, на днях я повел девочек на каток. А там народу – как холерных вибрионов в чашке Петри! И взрослые поддатые мужики гоняют, того и гляди, детей посшибают. Пришлось мне тоже коньки надеть. Начали кататься, я Олю с Леной разным элементам учил, а потом Лена стала падать, я ее подхватил… В общем, получил коньком по одному месту со всей дури!

– Брр! – вежливо посочувствовала Вероника.

– У меня в глазах темно, боль адская, а нельзя ни обезболивающий эффект с помощью матерных слов устроить, ни схватиться за ушибленное место… Ничего нельзя, я же с юными леди, типа! Сижу на льду, девчонки меня обнимают, плачут… И вдруг я почувствовал себя таким счастливым!..

– Но ты не можешь не работать. Кто же тогда будет содержать твою семью? – безжалостно прервала она его монолог.

На самом деле Вероника очень расстроилась, слушая Колдунова: у нее-то никогда не было ни детей, с которыми нужно ходить на каток, ни мужа, который бы это делал!.. И даже ее отец никогда не ходил с ней на каток, когда она сама была ребенком.

– Знаешь, мне странно слышать такие речи от работника министерства! – неожиданно завелся Колдунов. – Неужели ты думаешь, что на ту зарплату, которую вы мне положили, я могу содержать жену и четверых детей?

– Ну, у тебя же не только зарплата, правда? – усмехнулась она.

– Левые бабки, ты хочешь сказать? А ты знаешь, что из-за них я стал человеконенавистником? Раньше я был озабочен судьбой доверившегося мне человека, а сейчас думаю только об одном – заплатит он мне или не заплатит!

Он без разрешения выхватил сигарету из Вероникиной пачки, при этом его синие глаза, причинившие столько страданий женскому медперсоналу Северной столицы, ярко сверкнули. Вероника невольно подумала, что и в свои сорок три года Колдунов по-мужски очень привлекателен."

"– Да я сам себе из-за этого противен! – воскликнул он, глубоко затянулся, помолчал и продолжал уже более спокойным тоном: – К нам недавно бабка поступила. Девяносто лет, с ущемленной грыжей. Оперирую под местной анестезией, она лежит, довольная, и рассказывает, что она участник войны, блокадница и тому подобное. А я, вместо того чтобы восхищаться ее героическим прошлым, думаю: раз блокадница, денег точно не будет! Ты же знаешь, как у нас тут позаботились о стариках.