Разве могут ходить по земле такие шакалы?

— Ты мне не крути мозги, Дзбоев! Отвечай: как очутился в городе? Где прятался до этого? У кого? Ты пошел с красными — я знаю. Как ты оказался здесь? Кто тебя послал?

— Человеческое достоинство!

— Отвечай. Даю на размышление три минуты. — Курбанов вытянул пистолет. — Выбирай: жизнь или смерть!

Крепко связанный Тамирбулат не проронил ни слова. Обжигал Курбанова взглядом, полным презрения и ненависти. Тот не выдержал и ударил Тамирбулата рукояткой пистолета меж глаз. Дзбоев без звука упал на пол.

Допрос Димитра длился еще меньше.

— Почему убил? — спросил Курбанов.

— Тебе не понять. Ведь ты, гад, положишь под вонючего фашиста даже родную мать!

И второй окровавленный горец упал на пол, на котором чернела кровь.

В ту же ночь Курбанов похвалялся Михальскому:

— Утром обоих сам расстреляю, отведу за скалы.

— А немцы? — спросил Михальский.

— Что немцы? Оскорбили–то меня!

На всякий случай он захватил с собой еще двоих полицаев. Когда зашли за скалы, на них неслышно напали горцы. Дедовский булат тут каждый носит испокон веков… Управились без выстрела. В управе спохватились слишком поздно. Нашли трех убитых. Оружия при них не было… Но лучше об этом происшествии молчать!

— А партизанам кто сообщил? — оборвал его штурмбанфюрер.

— Не могу знать, господин. Возможно, здешние жители следили. Ведь в представлении местных жителей кровная месть — святое дело.

— Вот каь; — местных! Здесь еще не усвоили принципы нового порядка? Функель, арестуйте сто заложников! Массовый расстрел отобьет охоту поднимать преступную руку на немецкого солдата.

— Осмелюсь сказать, — снова отозвался невзрачный, но, оказывается, настырный Михальский, — на местных жителей массовая экзекуция не произведет должного впечатления, а только, возможно, вызовет новые эксцессы. Тут никто не видит вины в действиях мстителей, и поэтому наказание заложников не поймут так, как следует. Я позволю себе, герр штурмбанфюрер, напомнить инструкцию, которая пришла из Берлина, об отношениях с местным населением. В ней прямо сказано: «Военные должны помнить, что не принятые ранее во внимание указания, касающиеся женщин на Кавказе, становятся решающими, ибо у магометанских народов правила для женщин так суровы, что неосторожный поступок может вызвать неугасимую вражду». В общем, так оно и случилось, господин штурмбанфюрер…

— Вы плохо изучаете инструкции, — с нескрываемым сарказмом ответил Хейниш, — а я сюда прибыл не для шуток. В инструкции ничего не сказано о допустимости самосуда. Все проступки немецких солдат подлежат исключительно немецкому военному судопроизводству. Но кое в чем вы правы.