– Возможно, Ангаахай будет одна. Если меня нет, забирайте ее и валите отсюда на хрен. Дом сжечь.

– Что значит – одна? Папа! Папааааа!

Хотела броситься за ним, но Тархан сжал ее в объятиях и не дал освободиться, не дал побежать за отцом. Хан слышал, как она кричит, как рвется к нему…Ничего. Переживут. Да и много не потеряют. Главное – она жива, его девочка. Его сильная, его храбрая маленькая драгоценность, которая выжила в этом вертепе разврата и смерти. Он хотел бы знать как. Хотел бы по минутам понять, как такое произошло…Но он не заслужил знать, он не заслужил ничего из того, что получил за эти последние дни в аду. Ни живой дочери, ни живой Ангаахай.

Ни преданности своей золотой птички, ни любви своей дочери.

Быстрыми шагами шел к клеткам. Он знал, что она все еще заперта там. Никому не было дела до нижнего этажа с животными и рабами.

– Ооо, ублюдок вернулся, ну что, урод, ты пришел трахнуть свою детку или Албаста выжала из тебя все соки? Ты лизал ее? Правду говорят, что ее п…

Выпад руки, и горло придурка сжато в огромной ладони.

– Закрой свой вонючий рот, или я выверну его наизнанку.

Задыхаясь хватает ртом воздух и отрицательно качает головой. Швырнул идиота на пол и шагнул к клетке. Содрал замок и вышиб дверь. Увидел ее в углу, свернутую в позу эмбриона, смотрящую в одну точку. Едва заметила его, вскочила, бросилась к нему с диким криком радости, с выдохом:

– Тамерлаааан!

Не удержался. Обнял, сгреб обеими руками, сдавил, сжал, зарылся лицом в ее волосы с громким стоном. Обещал себе, что не тронет, что не посмеет. Что скорее переломает себе руки, чем прикоснется к ней снова, скорее отрежет себе рот, чем тронет ее губами и грязным языком.

– Тамерлааан.

Она плачет, она сжимает его руками, она льнет к нему. И он, бл*дь, так счастлив, что готов взреветь от бешеного восторга и в тот же момент… в тот же момент его трясет от гадливости к самому себе.

– Эрдэнэ здесь…она жива. Надо ее найти. Надо… я…

Перехватывает ее руки, не давая себя обнять.

– Цирка больше нет. Циркачи на воле. Эрдэнэ я нашел. Сансар мертв…Албаста скоро сдохнет. Все закончилось. Все. Кончено. Почти…Нужно завершить и замкнуть круг.

И насмотреться не может на ее лицо, на ее волосы, на ее губы и глаза, залитые слезами. Как же она рвется, чтобы схватить его, чтобы обнять, прижаться…но он не может ей позволить, не может позволить себе. Для начала надо снять с себя кожу. Для начала нужно обдать кипятком свое сердце, свою душу, свое адское нутро. Достает нож из-за пояса, опускается перед ней на колени и вкладывает рукоять в ее маленькую дрожащую ручку.

– Я хочу, чтобы это сделала ты… – показывает пальцами на выжженую букву, на шрамы, которыми покрыта его грудь, – вот сюда. По самую рукоятку. И все будет кончено. Умоляю. Сделай это. Сделай и…прости меня, птичка.