На месте, где полагается быть алтарю, в дальнем конце зала, в полу разверзлась расселина - словно сама земля провалилась, поглотив алтарь и его подножие. Из расселины поднимался горячий и горький дым.

Грустнолицый жрец подошел к краю пропасти и повернулся к Маппо: - Врата Бёрн ожидают тебя, Трелль.

Маппо тоже подошел и поглядел вниз.

И увидел в двадцати саженях расплавленный камень, медленно текущую и булькающую реку.

- Конечно, - заметил Верховный Жрец, - то, что ты видишь, находится в ином мире. Иначе Даруджистан превратился бы в шар огня ярче новорожденного солнца.

Пещеры с газом и прочее…

- Если я прыгну вниз, - ответил Маппо, - я поджарюсь.

- Да. Я знаю, о чем ты думаешь.

- О?

- О безопасном проходе.

- Ах, и точно. Вы как нельзя правы.

- Тебя следует закалить против подобных сил. Для этого и предназначен уже упоминавшийся мной ритуал. Ты готов, Маппо Коротыш?

- Вы хотите наложить на меня защитные чары?

- Нет, - ответил жрец. Казалось, он готов зарыдать. - Мы хотим искупать тебя в крови.

***"

"Баратол Мекхар мог видеть боль в глазах Сциллары, когда им случалось взглянуть друг на дружку; он заметил, что Чаур держится ближе к ней, защищая на манер пса, инстинктивно помогающего раненому хозяину.

Замечая, что Баратол смотрит на нее, Сциллара строила широкую улыбку. Каждый раз он чувствовал какой-то удар в грудь - словно кулаком в закрытую дверь. Она воистину прекрасная женщина, хотя эта красота является лишь на второй взгляд, даже на третий, распускаясь медленно, как темный цветок в тени джунглей. Боль в глазах только усугубляла его собственное страдание.

Чертов глупец Резак. Да, была другая женщина - похоже, его первая любовь - но она пропала.

Пора обрубить якорную цепь. Никто не может тонуть вечно. Это беда слишком юных - мастерство с ножами плохо заменяет нехватку умения выживать под любыми атаками мира. Томление по невозвратно потерянному - напрасная трата времени и сил.

Баратол ощущал, что его томления остались позади, где-то в песках Семиградья. Груды неподвижных тел, язвительный смех, замаскированный под шум неумолчного ветра, ящерка, напрасным даром усевшаяся на онемелую, покрытую черной коростой руку. Мгновения безумия - о, задолго до безумств Т’лан Имассов в Арене - тогда он не ведал жалости… ох, как поздно воспоминать то, что нельзя изменить - ни кровь, пролитую к стопам бога, ни нож, выброшенный, чтобы вырезать его собственное сердце.

“Слишком поздно” - эти слова смеялись над ним, безжизненные, отравленные, безумные.

Два слова стали заклинанием, пошли рядом, отдаваясь веселым эхом, превратились в шум лагеря разбойников, вопли и звон железа. Да, они стали ревом мальстрима, сокрушающего Баратолу череп, нависающего приливом, который никогда не сменится отливом. Слишком поздно бежать.