После этого „приветственного жеста“, я как был в одних трусах, выпрыгнул в окно на улицу, куда уже выбежали из домов Тамарин и братья Куренковы.

Мы побежали через болото к школе, за пулеметом, но навесной мост через болото был уже разрушен. Через улицу 17-го Вересня мы кинулись к школе по другому короткому пути, к лесу, через старое кладбище.

Но бомбежка не прекращалась. Нам пришлось отсидеться в одном из склепов, чтобы как-то переждать огненный смерч, бушевавший вокруг.

Рядом с нами, возле одного из склепов, сидели два странных человека в штатском, и что-то говорили в какой-то предмет. Разве мы тогда могли понять своим мальчишеским умом, что это немецкие корректировщики с рацией.

Бомбежка закончилась, и мы побежали в лес, там всегда дислоцировались танкисты из дивизии Катукова. Навстречу нам шел прилично одетый гражданский мужчина, непохожий на местного поляка, и на безукоризненном русском языке нам сказал с ухмылкой: „Ребята, куда вы бежите? Наши уже в Германии, немца добивают“. В лесу встретили танкистов, которые пытались завести свою технику, уцелевшую после авианалета. Снова вернулись к военному городку, а наши дома уже разрушены. Все в огне…

Рядом горели лавочки на улице Шопена, из одной слышались крики о помощи."

"Мы сломали дверь и вытащили из огня старуху, которая оставалась на ночь охранять колбасную лавку. Вернулись к ДКС, и ничего понять не можем, где наши родные, успели выбежать из домов или лежат под развалинами.

И тут снова началась бомбардировка. Мы опять рванули к лесу, к танковой части из состава 20-й танковой дивизии. Танкисты нас спросили: „Вы откуда, ребята?“. Отвечаем: „Мы из ДКС, с военного городка, дети командиров, наши дома сгорели“. Нас усадили, кого на танк, кого на машину ГАЗ-ЗА, и колонна танкистов вышла из леса.

В тот день я так ничего и не узнал о судьбе моих родных… Мы попали в бригаду, отходившую с тяжелыми боями из района шоссе Ровно — Луцк до Житомира. Бригада не бежала, а все время сражалась. Нас переодели в старую красноармейскую форму, выдали пилотки, ботинки с обмотками и старые брезентовые ремни. Очень страшные дни… Как вспомню…»

Для тех, кто в первые часы воскресенья не попал под страшный удар немецкой военной машины, день 22 июня начинался как обычно, но именно он стал воплощением крушения надежды на ускоряющееся улучшение жизни, спокойный мирный труд, продолжение учебы, хороший урожай… «У каждого с этой минуты все изменилось в жизни, все мы как бы увидели себя и всю свою жизнь, и с этой минуты перед каждым встал вопрос о его завтра, его месте в этой войне». Но пока в стране царили шапкозакидательские настроения. Население было убеждено пропагандой, что СССР превосходит Германию в военно-техническом отношении.