— Почему ты смеешься?

— Так.

Он раздражился:

— Что ты воображаешь? Я все же не так ограничен, чтобы осуждать стиль Моники Лербье, пусть даже мужской; если он ей нравится.

Моника засмеялась опять:

— А ты пещерный человек. Девственная плева, не так ли? Красное пятно на брачной простыне! И вокруг постели дикари, празднующие жертву попранной невинности!.. Докажи, что нет…

Она погладила рыжие волосы на его груди.

Он сказал:

— Да… Я действительно не сахарный барашек!

— Тиран, но какое тебе дело до моей прически, если она мне идет?

— Она шла прежней Монике…

Моника побледнела… Он испугался и охотно бы взял обратно неосторожные слова. Так камень, брошенный в колодезь, поднимает со дна его тину, взбаламутив кристальную воду. Моника тоже приподнялась. Ей вдруг стало стыдно своей наготы… Она протянула руку, схватила манитэ и инстинктивно им прикрылась.

— Неужели ты думаешь, что я интересовался бы каждой мелочью, касающейся тебя… даже тем, что могут подумать о тебе, если бы я не любил тебя всю, целиком?"

"— Мне важно только то, что думаешь обо мне ты — ты о сегодняшней Монике, прежняя умерла.

Он покачал головой:

— Женщина не может разрезать себя пополам, как яблоко. С одной стороны, прошлое, с другой — настоящее. Видишь ли, когда любишь и как только полюбишь, душа ищет слияния с любимой. Настоящее нельзя отсечь единым взмахом от прошлого. Все жизненные моменты куют звено за звеном единую цепь. Именно потому что я тебя люблю, я не могу думать о той, какою ты была до меня. И ту я ненавижу.

— Если бы ты меня любил так, как говоришь, ты бы ее не ненавидел, а жалел.

Она встала; он тоже. Они снова превратились в несчастных существ, которым нужно друг перед другом прикрыть тело и душу, и, насытив страсть, они вновь должны были встретиться, как два врага после передышки. С языка его рвались тяжелые признания, но он владел собой. Обидеть ее? Нет, слишком жестоко. Но жалеть…

В нем бушевала злоба. Возбуждали ревнивое страдание даже эти стены пышной комнаты, где только что дышало их счастье.

Исчез узкий диван — на его месте встал тот — большой, на котором Моника курила и отдавалась другим, трепетала и стонала в их объятиях. А там, за стеной, ванна и биде, на котором столькие…

Он молча одевался, торопясь уйти, ему хотелось остаться одному и овладеть волнующими мыслями.

Она поняла драму, возникшую в его душе после двухнедельного рая Розейя. Да, рая!

Значит, ей было дано узнать блаженство этого рая только для того, чтобы потерять его…

Страх лишиться Режи кричал в ней громче самолюбия и толкал на хитрость.

Буассело сидел к ней спиной, зашнуровывая ботинки. Она обвила руками его шею и, делая вид, что ничего не замечает, переменила разговор.

— Не забудь сказать своему издателю, что концовку для книги он получит завтра.