"

"Эта длительная связь, впрочем, не служила для нее препятствием ни к грешкам с другим полом, ни к делам…

Не заботясь об общественном мнении, Моника подчинялась ее властному характеру.

Добро, зло — пустые слова! Звон глупых бубенцов! Так случилось! К этому Монику привели ее занятия и случай, а бесчувственная душа не воспротивилась… Несмотря на кажущееся выздоровление, она все еще оставалась точно больная под анестезией на операционном столе.

С полузакрытыми глазами Моника впивала опьянение танца. Первые ласки Никетты пробудили в ней чувственность, скомканную в самый момент зарождения, но оставившую неприкосновенной сентиментальность прежних дней, хотя она и считала свою душу мертвой.

По этой аналогии ей нравилась проникновенная поэзия бедного поэта Сэра, погибшего на войне. Она понимала его нежную душу.

Но слишком много оставалось в ней здоровых жизненных сил, и они пробивались наружу то в той, то в другой форме. Итак, развлечения разного рода мало-помалу пробудили сладострастие. Летящие мгновения, по существу не удовлетворяющие… Но все равно!.. Эти поцелуи, где нежность сплеталась с новизной ощущения, не внушали ей отвращения.

Из-под маски утешения выявлялся понемногу лик наслаждения. Моника была благодарна Никетте за то, что та проявила второе лишь после первого и только постепенно от дружеской нежности перешла к страстной влюбленности.

Моника кружилась с затуманенным взором. Их тела так тесно сплетались, что, сжав ногами колено Никетты, она чувствовала через него весь ритм танго. Какой-то аргентинец, поравнявшись с ними, иронически прищурился: «Ого!..»

Никетта расхохоталась:

— Что! И без вас дело обходится!

Моника согласилась кивком головы.

Но это привычное наслаждение их близости уже не удовлетворяло ее. Манил мир новых чувств… Мужчины… После первого отвращения и злобы она стала думать о них снова. Но смотрела на них под тем же углом зрения, как молодой человек смотрит на проституток: с полным душевным равнодушием, но с любопытством, в котором, в силу овладевшей ею духовной инертности, она еще пока сама себе не признавалась, но которого не старалась подавить. И если на глаза попадался кто-нибудь, не бывший априори ей неприятным, то… кто знает!..

— Ого! — сказала Никетта, взглянув на часы-браслет, когда они сели.

 — Уже десять, а мой скетч идет в одиннадцать… Бежим?

— Еще рано, красота моя! — ответила Моника.

Казино было дверь в дверь с дансингом.

— Ровно столько, чтобы переодеться… Ты идешь?

Но Монике не хотелось сегодня торчать, как всегда, в тесных уборных в обществе камеристки, где даже духи Никетты не заглушали запаха соседнего клозета.

— Я приду потом!

— Ты, кажется, собираешься наставить мне рога?

Никетта угрожающе искала глазами Елену Сюз в ее ложе.