– Их, кажется, четверо, да?

– Да, четверо. Он молодец. Сумел сделать четверых. А мы с женой смастерили только одного. Правда, постарались на совесть. Он сейчас профессор в Калифорнийском университете. Зато у меня две внучки и внук. Это мое самое большое богатство, хотя оно и находится очень уж далеко.

– Понятно. А как Сабир познакомился со своей супругой, вы случайно не знаете?

– Почему не знаю. Конечно, знаю. Все происходило на моих глазах. Ему было уже тридцать два года, а ей – только двадцать четыре. Она окончила университет и работала в какой-то иностранной фирме. Сейчас уже не вспомню, в какой именно. Сабир поехал туда, увидел молодую девушку и сразу влюбился. Мы с Сергеем шутили, что Сабиру досталась настоящая восточная красавица.

– Говорят, сейчас у них какие-то неприятности. Это правда?

– К сожалению, так оно и есть. – Борис Львович вздохнул. – Это самое обидное, что может быть в нашей жизни. Они казались мне очень красивой парой. Вдруг вот такая новость! Чужая семья всегда непредсказуема. Это как у Толстого. «Все счастливые семьи похожи друг на друга. Все несчастливые несчастливы по-своему». Так начинается, кажется, «Крейцерова соната».

– «Анна Каренина», – поправил его Дронго. – Там это основной мотив. Суть «Крейцеровой сонаты» заключается в других знаменитых словах Льва Николаевича: «Ведь нет того негодяя, который, поискав, не нашел бы негодяев в каком-нибудь отношении хуже себя и который поэтому не мог бы найти повода гордиться и быть довольным собой».

– Здорово! – Борис Львович улыбнулся. – Вы любите Толстого? Я его обожаю.

– Он великий писатель, но мне всегда больше нравился Достоевский, – признался Дронго, вставая со стула. – Спасибо за нашу беседу.

– Простите!.. – удивился Фейгельман. – Вы больше ничего не хотите спросить? Тогда зачем вы приходили? Поговорить о литературе?

– И об этом тоже, – сказал Дронго на прощание, выходя из кабинета.

Он прошел к кабинету второго вице-президента. В приемной строгая женщина лет пятидесяти уточнила, кто он такой, и спросила, по какому вопросу гость желает видеть господина Садреддинова.

– По личному, – пояснил Дронго.

Она доложила, получила согласие и пропустила его в кабинет. За столом сидел изможденный мужчина в очках, с впалыми щеками, запавшими глазами и тонкой шеей. Волосы у него были такие, словно кто-то нарочно сплетал их в разные клубки.

А ведь ему исполнилось только сорок восемь лет. Видимо, разговоры об онкологическом заболевании вице-президента концерна были небезосновательны. Перед ним сидел едва ли не высохший труп. Сложно было представить себе, что этот человек когда-то весил девяносто килограммов. Сейчас в нем было не больше шестидесяти пяти.

– Заходите. – Садреддинов повел рукой. – Я давно вас жду.