А вдруг… Вдруг его проведут по двору, и тогда можно будет убедиться, что её единственный сын ещё жив. Пусть избитый, искалеченный, голодный, – но живой.

Тимофей пошевелился, устраиваясь поудобнее. От лежания на холодном твёрдом полу снова заныло раненое плечо.

Темнота в камере стала совершенно непроницаемой. Тимофей не мог рассмотреть свои пальцы, даже поднеся их к самому носу. «Такая же тьма сейчас над Россией, – философски подумал он, впадая в лёгкую дремоту, – но рассвет будет. Обязательно будет». Чуть успокаивала мысль о Зинаиде. Стабильная обстоятельная Швеция – это тебе не революционный Петроград, где человеческая жизнь стоит дешевле коробка спичек.

Наверное, его любимая сейчас спокойно нежится в тёплой комнате под мерное тиканье настенных часов с кукушкой. Утром выпьет свежего кофе с белой булкой, намазанной тонким слоем мармелада, чуть взгрустнёт о разлуке с женихом и сядет заниматься с Танюшей, которая очень полюбила читать книги для слепых, написанные с помощью специальной азбуки господина Брайля.

Крутясь с боку на бок на истёртом коврике, Тимофей не мог даже предположить, что в ту самую минуту, когда он вспомнил о невесте, она, закутанная в толстую овчиную шубу, предупредительно предложенную ей капитаном, вышла на палубу из каюты небольшого пароходишки, нещадно коптящего небо Балтики чёрными клубами дыма.

Это был первый весенний рейс из Стокгольма в Хельсингфорс, и пассажиров набилось порядочно. Но волна шла высокая, а качка была так сильна, что большинство путешественников предпочитали не вставать с узких парусиновых коек, мысленно вознося молитвы ко всем святым угодникам, каких только они могли вспомнить.

– Не боитесь? – по-русски спросил её высокий представительный швед, видя как девушка цепляется рукой за обледенелый канат, накрученный на огромную палубную катушку.

– Нет, – Зина покачала головой и прикрыла шерстяным платком лицо от леденящего ветра, оставив лишь щёлочку для глаз, – бояться – не боюсь, но спать не могу. Тревожно на душе, муторно.

С того момента, как она проводила своего Тима на поезд, идущий из Вестероса в Стокгольм, тревога за жениха стала её привычным состоянием.

Русскую революцию Арефьевы приняли неоднозначно – слишком измучена была войной великая страна. Сначала надеялись на перемены к лучшему, памятуя о конституционной монархии в Швеции, потом разуверились в новой власти. С невыразимым ужасом пережили отречение государя и его арест.

Доходили слухи о хаосе в стране, беженцы рассказывали про казни без суда и следствия и разгул бандитизма.