Басаева я встречаю у двери своей спальни, когда выхожу на кухню за водой. Странно, но меня больше не запирают. Видать, надоело. Да и я, честно говоря, бежать не планирую. Одной мне это не удастся.

Имран в чёрном модном костюме, тёмная рубашка расстёгнута до середины груди. Суёт руки в карманы и смотрит на меня, чуть склонив голову набок.

– Доброе утро, красивая. Всё порхаешь?

– А ты всё улыбаешься? – отвечаю враждебно, на что он вздыхает и делает шаг ко мне. Я отступаю обратно в комнату, но дверь закрыть не успеваю.

– А чего мне грустить? Это же не я любовничка потерял, – давит на больное, как искушённый садист на рану.

– Ты зашёл, чтобы напомнить мне об этом?

– Нет, – он опирается боком на косяк, сложив руки на груди. – Зашёл сказать, что уезжаю на пару дней.

– Я буду скучать, – произношу едва ли не с отвращением, так что у него даже сомнений никаких не остаётся – это сарказм. И чтоб уж наверняка, добавляю: – Буду рада, если тебя пристрелят.

– Не сомневаюсь, – произносит равнодушно, а затем обводит мою комнату придирчивым взглядом. – С тобой оставляю Ваху и пару человек из охраны и прислуги. Если что-нибудь учудишь, я…

– Ты мне что-нибудь сломаешь. В курсе. Счастливого пути."

"Басаев кривит уголок рта в подобии ухмылки, а затем, резко выкинув руку вперёд, хватает меня за волосы и тянет на себя жёстким рывком. Это больно. Больно так, что глаза мгновенно наполняются слезами.

– Мудак! – шиплю, хватаясь за его запястье, а Басаев склоняется к моему лицу.

– Сука. Дерзкая, наглая сука, – и улыбается довольно. – Это тебе, – протягивает вдруг мобильный телефон, а я ошарашенно опускаю взгляд на гаджет. – Не ответишь, когда позвоню, выебу. Приеду и выебу тебя. Прямо здесь, – кивает на кровать. – Звонки отслеживаются. А ты, я уверен, помнишь, что за каждую твою ошибку кто-то будет расплачиваться, – не спрашивает, утверждает. А затем уходит вальяжной походкой, а я остаюсь в коридоре с пустым графином и трубкой в руках.

Что же это значит? Я в такой западне, что он даже не боится давать мне телефон?

– Почему? – кричу, когда уже доходит до лестницы.

– Потому что тебя никто больше не ищет. Все о тебе забыли, красивая!

Больно. И до ужаса обидно. Я, разумеется, не надеялась на спасение, но… Но. Когда ты начинаешь понимать, что на самом деле жутко одинока – это страшно. И в груди становится тесно. Жжёт в горле, и я никак не могу запить эту горечь водой. Глотаю её вместе со слезами, размазываю по лицу.

– Чё это с тобой? – слышу голос Вахи и поворачиваюсь к двери кухни.

– А с тобой что?

Он тупо пялится на меня, явно не догоняя.

– Не понял.

– А что ты вообще понимаешь? Ты же просто тупой шкаф, рождённый, чтобы вышибать мозги! – выплёвываю ему злобно, а после осекаюсь. Что это я… Обещала же себе держаться.