— Сначала довел Мастера-Целителя до белого каления, а теперь тащишь его за собой спасать мир! Обожаю твой стиль! Главное, чтобы Шаповалов по дороге не передумал и не решил вместо пациентки препарировать тебя!

— Хватит болтать, Фырк, не до тебя сейчас, — мысленно отмахнулся я, хотя его комментарий почему-то немного разрядил обстановку.

Мы почти бегом влетели в терапевтическое отделение. Здесь царила своя, особенная атмосфера — более спокойная, чем в хирургии, но не менее напряженная.

Шаповалов, не сбавляя шага, на ходу выцепил взглядом пробегавшую мимо молоденькую медсестру.

— Сестра! — его зычный голос заставил девушку испуганно подпрыгнуть. — Живо позовите мне сюда заведующего, Гогиберидзе! Скажите, Шаповалов ждет его в триста четырнадцатой палате! Срочно!

Медсестра, испуганно кивнув, тут же бросилась выполнять приказание. А Шаповалов, даже не посмотрев ей вслед, уже толкал дверь в нужную нам палату. Я шагнул следом, мысленно готовясь к новой битве. Битве за жизнь.

Мариам лежала все так же, бледная, с синими кругами под глазами. В полубредовом состоянии. Ее дыхание стало еще более частым и поверхностным. А рядом с ней, с умным видом разглядывая показатели на мониторе, стоял Виталий Прилипало.

Увидев нас с Шаповаловым, он сначала опешил, а потом попытался изобразить на своем лице радушную улыбку.

— О, Игорь Степанович! Какими судьбами? — он подобострастно склонился в поклоне.

— Какими-какими, Прилипало, твою дивизию! — Шаповалов так на него рявкнул, что тот чуть не подпрыгнул. — Похоронными! Ты что, совсем ослеп⁈ Ты на анализы пациентки смотрел⁈ Ты ее состояние видишь⁈ Какой, к черту, агрессивный вирус⁈ Да у нее же сепсис во всей своей красе!

Прилипало испуганно залепетал что-то в свое оправдание, но Шаповалов его уже не слушал.

Я подошел к кровати Мариам. Она тяжело дышала, ее грудь высоко вздымалась, но воздух, казалось, с трудом попадал в легкие. И тут я услышал ее кашель.

Это был уже не тот звонкий, «стеклянный» звук, который я наслушался в первичке. Кашель стал другим — глухим, надсадным, он шел приступами, заставляя женщину сгибаться пополам и судорожно хватать ртом воздух. Это был мучительный, изматывающий кашель, почти без мокроты.

И тут до меня дошло.

Как вспышка.

Вся картина, все разрозненные факты вдруг сложились в единое, пугающе логичное целое.

Я понял, почему я сам изначально сказал Ашоту про «стекляшку». Понял, почему Фырк, заглянув в ее легкие в первый раз, увидел именно ее. Потому что «Стеклянная лихорадка» у Мариам действительно была.

Она была первичной инфекцией, тем самым тараном, который пробил брешь в ее иммунитете. Вирус ослабил ее, повредил слизистую бронхов, создав идеальный плацдарм для вторжения.