Во второй раз взгляд поднять на Айдара уже страшно. Я же знаю, что он внимательный. Увидел, как зажглась.

Только это ничего не значит. Я в жизни не надену.

Продам, когда сбежим с Митей. Это будет плата Салманова за то, что позволил себе поучаствовать в сделке на человека.

Когда думаю об этом, любая красота меркнет. Захлопываю чехол, смотрю на Айдара, не выражая лишних эмоций.

Он тоже вроде бы серьезен, но уголки губ сдают в нем очередной приступ веселья.

– Не понравился? – Мужчина спрашивает, зная, что какой бы ответ я не дала, без разницы. Искренний уже дали мои глаза.

– Очень красиво. Способной полюбить вас женщине, наверное, повезет…

– Айка…

Мама перебивает и качает головой. Я хмурюсь, Салманов улыбается. Тянется пальцами ко лбу и трет его.

Снова вскидывает на меня взгляд, уважительно склоняет голову.

– Спасибо, что позволили собой полюбоваться…

Протягивает руку и шагает ближе. Я хочу показательно отказаться от рукопожатия, сославшись на какую-то дурацкую старую традицию, запрещающую прикосновения, но на ум приходит колкость. Поэтому ступаю ниже. Снова вкладываю свои холодные пальцы в горячую ладонь Салманова. Его ногти по-прежнему безупречны. Как и лицо, рубашка, волосы, костюм и запах. Вдыхаю и на пару секунд задерживаю. Потому яростно выталкиваю из легких.

Зачем ему я? Вот зачем?

– Если это на деньги со взяток, то знайте: вы сядете, а я не отдам.

Говори тихо и отчетливо. Только ему. Снова чувствую, как бью единственной стрелой в невидимую цель. Взгляд Айдара ярко вспыхивает и гаснет. Он не обиделся.

– Тебе не выгодно, чтобы я сел. Ты же тоже теперь взятку взяла, мы повязаны… Это называется соучастие. – Салманов подмигивает, я чувствую, как в районе солнечного сплетения сжимается тугой-тугой узел.

Дергаю руку, он позволяет освободиться. Это дарит облегчение.

Салманов делает шаг назад, я с его подарком тоже поднимают на две ступеньки.

– Сау бул, Айлин-ханым!

– До свидания.

Принципиально не хочу перебрасываться с ним даже парой фраз на крымскотатарском. Пусть не притворяется.

Слежу, как разворачивается, делает еще несколько шагов и натыкается на свои повернутые носками к двери туфли. Запоздало думаю, что он может даже не знать о наших традициях. Но мужчина ненадолго зависает, потом бросает на меня взгляд через плечо.

В нем столько мальчишеского озорства, что меня пробирает дрожь. Я не этого хотела. Не азарта. Понимания.

– Ох, Айлин…

Мама тоже видит, качает головой. Отец покашливает, но делает вид, что ничего не произошло.

Разбивает мне сердце, шагая с Айдару и протягивая руку.

– Рахмет, Айдар-бей. В моем доме вам всегда рады.

В груди клокочет, хочу крикнуть: а я – нет! Ко мне больше не приходи! И бросить мою взятку в широкую спину. Но я стою и кричу в себя. Дрожу в себя. В себя ненавижу.