Наконец немец отведал грибов из последней, четвертой, банки. Он по-прежнему оставался живым и здоровехоньким. Прожевав, он с торжеством сказал:

– Я не умирать?.. Значит, я зналь, из какой банка будет есть Валья?.. И отравиль именно эту банка?.. Я есть Вольф Мессинг? Дэйвид Капперфилд?.. Или я из Германия, из Кельн, внушать Валья, из какой банка она должна есть?

Я оказался вроде бы посрамлен. И не мог не отдать должное определенному чувству юмора немца, а также той сообразительности и горячности, с которой он принялся отстаивать свою свободу, а может быть, и жизнь.

– А тепер, – более или менее спокойно и даже устало произнес герр Лессинг, – тепер я бы вас просиль убираться вон!

– Хорошо, – кротко отвечал я.

– В вашей истории совсем нет правда! – тихо, но веско продолжил он. – Это есть провокацион! Я буд-ду жаловаться!

Я пожал плечами и усмехнулся:

– Жалуйтесь. Вот только куда? В трибунал по правам человека? В Гаагу?

– Все, что вы сказаль, есть грязная люге… лай…[21] – твердо молвил Лессинг, выпрямившись, словно на прусском плацу.

Я и сам допускал, что моя версия – сочиненная, надо признаться, только сегодня утром и поведанная Лессингу с пылу, с жару, страдает некоторыми изъянами.

Но не мог же я не поделиться своими подозрениями с их главным героем!

К тому же все время, пока я рассказывал этот сюжет Гансу-Дитриху, я тщательно отсматривал его реакцию на страшную сказку. Язык мой работал сам по себе, а глаза действовали сами по себе. И теперь я мог с уверенностью, вслед за герром Лессингом, сказать о нем: невиновен! Да еще при тех доказательствах, которые он мне с ходу предоставил. Помимо впечатляющего сеанса поедания грибов, я почему-то был уверен, что двое немецких и двое российских бизнесменов, с которыми он якобы ужинал вечером шестого января, когда стреляли в мою клиентку, слова Лессинга подтвердят.

К тому же мне показалось, что герр Лессинг был абсолютно искренен во всех своих реакциях, во всех своих порывах.

Моя версия – красивая, между прочим, хотя абсолютно бездоказательная! – ничего общего с действительностью не имеет.

Теперь я был в этом совершенно убежден.

Я встал и с достоинством покинул жилище гостеприимного герра Лессинга – человека, с которым я обошелся более чем невежливо.

Да чего уж там: прямо скажем – по-хамски!

Немец был прав: то, что я затеял, трудно было назвать иначе, нежели провокацией.

Зато одним подозреваемым в этом запутанном деле у меня, кажется, стало меньше.

К тому же очень уж мне не понравился зимний загар фрица и его маникюр.

И жиденький кофе, коим он меня потчевал.

Человеку, проживающему в собственном особняке в шести километрах от Московской кольцевой, сложно объяснить, что ты – частный сыщик.