— Столько неприятностей из-за твоего убитого полковника! Кстати, Коробова в больнице охраняют — я распорядился. У него все в порядке, будет жить. А Генриха Густавовича мы попросим выехать в Минск. Пусть еще раз посмотрит труп Иванченко. Может, действительно что-нибудь найдем. С белорусскими товарищами я уже договорился.

— Вы знали что-нибудь о деятельности группы «Рай»? — не удержался Колчин.

— Знал, — очень спокойно ответил генерал. — Понимаешь, Федор Алексеевич, шла война, а на войне как на войне. Сейчас они без дела, вот и маются, ваньку валяют.

— Мне многое нужно переосмыслить, — прошептал Колчин.

— Не стоит, — посоветовал Нефедов, — лучше занимайся своим делом. Знаешь, когда я пришел сюда впервые и узнал всю правду о тридцать седьмом годе, я заболел. На целых две недели, не мог даже думать о своей работе. Столько людей невиновных загубили, столько напрасных жертв! А потом ко мне пришел мой бывший начальник. Ты его не знал, он умер пятнадцать лет назад. И он мне очень доходчиво объяснил, что, если порядочные люди будут стесняться нашей работы, сюда будут попадать мерзавцы типа Ежова и Берии. И я пошел на службу. С тех пор и работаю. Всего хорошего.

Его шаги долго раздавались в коридоре. Нефедов шел неторопливо, будто обдумывая только что сказанное. Или вспоминая свою жизнь.

ГЛАВА 15

Ничего особенного объяснять не пришлось. Мальчик уже спал, и Татьяна Николаевна, закрыв дверь его комнаты, пригласила Дронго на кухню.

— Вы, наверное, проголодались, — тихо сказала она.

— Немного. — Только сейчас он вспомнил, что ничего не ел с утра, после скромного завтрака на Киевском вокзале.

Пока женщина была в комнате, он осмотрелся. Телефон стоял в коридоре, и он на всякий случай сел так, чтобы видеть телефонный аппарат. На кухне царил идеальный порядок, в посудомойке лежало несколько свежевымытых тарелок. Он усмехнулся. Видимо, Татьяна Николаевна приучила сына самого мыть посуду.

Она пришла минут через пятнадцать, уже переодевшись в другое, более светлое и легкое, платье. Поставила на огонь кастрюлю с борщом, нарезала хлеба, соленых огурцов.

— Вы что-нибудь будете пить? — спросила она. — Кажется, у меня есть где-то водка.

— Нет, — засмеялся он.

— Чему вы смеетесь? — удивилась она.

— Я вообще не пью спиртного, а мне везде предлагают налить. Прямо какой-то синдром.

— А вы действительно не пьете?

— Почти нет.

Она сняла кастрюлю с огня и разлила борщ в глубокие тарелки.

— К сожалению, у меня нет второго, я не ждала гостей, — улыбнулась Татьяна Николаевна.

— Вы извините, что я доставляю вам беспокойство, — немного смущенно произнес Дронго.

Ели они в молчании, словно боясь спугнуть установившуюся тишину. Окно кухни выходило во двор, и сюда почти не долетали крики с улицы, шум проезжавших машин.