Как вдруг с другой стороны копыта вырос лось, живой и невредимый, и метко лягнул малютку Бракса в темечко. Голова взорвалась, и Хольми свалился, где стоял.

«Приболел!» – заявили потом соседи.

«Переволновался!» – оправдывал племянника дядя Узыг.

«Голову перегрел на солнце», – вторила им мать.

Одна только бабка почесывала жидкую бороденку и молчала. Но глядела при этом так, что отец первый спросил, чего это она выпучилась, как вальгальский сурок.

– Мальчишка-то порченый! – проскрипела старая карга.

– Что?

– Пить не могёт! – сокрушенно вздохнула бабка. И присовокупила: – Слабак!

К двадцати годам Хольми Бракс целиком испил чашу, но не ту, которую ему предлагали, а чашу отверженного.

Он стал изгоем в дружных компаниях. Девушки отказывались с ним встречаться, едва узнавали о его беде. По настоянию бабки Хольми сводили к лекарю, но плешивый гном только руками развел:

– Непереносимость алкоголя лечить мы не научились. Сказать по правде, нужды не было.

Хольми обреченно кивнул."

"Какая уж тут нужда, когда весь гномий народ начинал день, похмеляясь, и заканчивал, добивая жбанчик рябиновки, асбестовки или сладкой бзденьки.

Гномы пили, бухали, квасили, бражничали, прикладывались, потягивали, хлебали и заливались огневкой, дерюжником или простецкой хмелягой, прерываясь лишь на сон. В каждом уважающем себя семействе от деда к внуку передавался рецепт крепчайшей козьеножки. И какие споры велись зимними вечерами у камелька! Лучшие умы сшибались, не в силах сойтись во мнении, эффективнее ли брить ногу, стричь или (да-да, находились дерзкие ниспровергатели основ) оставлять с шерстью, но предварительно вымачивать в муравьиной кислоте.

Любой гном, даже тот, который с трудом вязал два слова, мог пропеть оду корнедури.

О, пьянящая корнедурь! Передам ли твою бесхитростную горечь? Опишу ли твою ледяную прозрачность? Воспою ли крепость твою, ярость и силу? Нет, не передам, не опишу и не воспою, а только дерябну сперва по маленькой, а потом по большой, и душа моя воспарит к сводам пещер Мактуша Увечного! Который, по слухам, вдохновлялся по время постройки не чем иным, как ею самой: корнедурью.

А крепкая прозрачная слюдянка! А тягучий базальтник, в котором на просвет видны комариные ножки! Зеленая светящаяся мховка, мутная ракушайка, сланцевка, от которой тянет в пляс, и сизый гранегон: где глотнешь, там и сядешь.

Гномье племя варило, настаивало и крепило все, что движется, растет или торчит на месте годами, будь то сфагнум, пемза или жабьи кишки. Отличная, кстати, вещь получалась на кишках! По крайней мере, так уверяла бабка. Сам-то Хольми проверить ее утверждение был не в состоянии.

Весь этот огромный мир наслаждений оказался для него закрыт. Хольми Бракс не мог выпить даже глотка спиртного, чтобы не рухнуть без сознания.